У стола сидела молоденькая девушка в белом халате, и я молча протянула ей листочек с регистратуры. Она кивнула в сторону диванов и ушла. В комнате с бежевыми стенами было тихо и душно, не помогало даже приоткрытое окно. Запах, который надолго остается на одежде, впивался в нос, и я дышала через раз, чтобы не ощущать его. Слишком неприятный, иной раз даже тошнотворный.

Опустившись на мягкий коричневый диван, я уставилась в окно. Деревья слегка качались от ветра, и вид казался умиротворяющим. Дарил спокойствие и чувство, что жизнь не остановилась. Но это была обманка. Здесь, в этом месте, жизнь стояла на месте. Как только люди попадали сюда, они оставались на паузе ещё очень долго.

За дверью послышались шаги, и я напрягалась всем телом. Пальцы вцепились в сумку так, что на коже остались отпечатки ногтей. Внутри задрожало, и голос крикнул: «Уйди!», но я осталась. Смотрела, как выходит медсестра, держа под руку женщину в цветастом теплом халате.

Я отодвинулась к подлокотнику, вжалась в него спиной, чтобы дистанция была как можно больше. Когда медсестра усадила женщину на диван и ушла на пост, я тихо произнесла:

— Привет, мам.

Она смотрела на меня абсолютно пустыми, стеклянными глазами и не видела. Может, и видела — я не знала. Безразличный взгляд двигался по моему лицу, потом по стене за моей спиной. Пальцы стучали по коленям, иногда вздрагивая сильнее, словно играя какую-то музыку, которую слышит только мама.

— Боря приехал! — сказала она в пустоту.

— Нет. Папа не приехал. Он умер двадцать лет назад, — сказала я, зная, что она не поймет.

— Рыба в сумке, — улыбнулась она.

Я кивнула. Она всегда вспоминала отца и жизнь с ним, но ни разу не узнала меня. Мама здесь уже… сколько? Два? Три года? Я не считала. До дома инвалидов были ещё больницы, реабилитационные центры. Много чего было, пока она не оказалась здесь. Под присмотром. Там, где не причинит вреда ни себе, ни кому-то ещё.

— У меня все хорошо, — произнесла я, всматриваясь в потухшие голубые глаза. — Я так и не добилась ничего. Я стала никем, как ты и говорила. Может, не так уж ты была и больна?

Мама скривила лицо и пожевала губы, изучая широко распахнутыми глазами воротник на моей блузке. Её пальцы теребили подол халата, задирая его до середины бедра.

Я смотрела на неё — на мать, что не справилась сама и сломала меня. От прежней неё ничего не осталось — больше никакой злости, нотаций, криков. Болезнь сделала её пустой. Она забрала у неё все, оставив только оболочку. Стерта память, многие навыки, инстинкты, чувства. Она дышит, есть и ходит, хромая на одну ногу, но больше не живет.