Я пробовала ласкать его то быстрее, то медленнее, а взгляд Бруно прямо передо мной становился совершенно неописуемым.
Взглядом человека, получившего то, на что не осмеливался всерьез надеяться. И я поцеловала его снова, — на этот раз так, как честной женщине целовать никого и никогда не пристало: жадно, требовательно, почти зло.
Все равно стало, как это выглядит и что он подумает после, гораздо важнее была сама возможность чувствовать от него взаимность и хотеть этого так сильно, как хотела я.
Тело приятно заныло от предвкушения, в животе свернулся тяжелый горячий ком. Даже грудь ощущалась непривычно тяжелой, и когда Бруно накрыл ее ладонями, я тихо и облегченно застонала.
Он все-таки не выдержал. Сжал сильнее, на грани грубости, а потом привлек к себе, скользнул ладонями под подол, чтобы собственнически погладить бедра.
Обвивая его шею руками, я улыбнулась широко и счастливо, наслаждаясь тем, как часто и сорвано он дышит, и поцеловала снова.
Когда он стиснул мою талию, вынуждая приподняться, опираясь на колени, я не подумала возражать, только поцеловала его под подбородком, забралась пальцами в волосы, сжимая их у корней.
— Ты все-таки нарушил слово.
Бруно резко увлек меня на себя, надавил на спину, и я задохнулась, запрокинув голову, от того, как быстро он оказался во мне. От того, как потрясающе остро это ощущалось. От того, что мне, оказывается, не хватало этого чувства заполненности им.
Не было сил открыть глаза, а Бруно снова поймал губами мои губы, на этот раз не целуя, но собирая с них первый хриплый, но вполне отчетливый стон.
— Ничего страшного. Он тоже нарушил. Когда ты вышла за него, Удо обещал мне, что тебе не придется об этом жалеть.
Его слова доносились до меня сквозь густую огненную пелену, застилавшую взгляд и разум. Растворяясь в ней, я успела подумать, что обязательно спрошу его позже, но тут же забыла об этом, потому что Бруно качнул бедрами, двинулся во мне, продолжая удерживать за спину, и поцеловал снова.
— Тише…
Я кивнула, не открывая глаз и не слишком понимая, чего он от меня хочет.
Короткий и влажный поцелуй пришелся под подбородок, следующий в шею.
— Посмотри на меня.
Он постоянно произносил вслух совершенно немыслимые вещи, но еще ни разу мне не пришлось жалеть о том, что прислушалась к нему.
С трудом подняв ресницы, я с удивлением обнаружила, что Бруно больше не двигается, но смотрит на меня так близко, как, казалось бы, невозможно для двоих ничем не связанных людей. Я по-прежнему сидела у него на коленях, его член был во мне, а в затылке пульсировало жгучее, отчаянное, как последнее желание смертника, нетерпение.