В любом случае, княжеских отпрысков я решил оставить в Эрувиле, и их «дед» со мной согласился…
Из задумчивости меня вырвал тихий голосок Вайры, который донес ветерок. Я повернул голову и заметил мелькнувшую в окошке моего фургона головку эфирель. Два дня назад я отправил ее на разведку, чтобы она проверила, не идет ли кто-нибудь подозрительный по нашему следу. Судя по тому, что она быстро вернулась, есть поклевка.
— Что скажешь? — спросил я, войдя в шатер, установленный вокруг моего фургона.
Вайра уже сидела за столом и с удовольствием лакомилась медом, который стекал по ее пальчикам. Она и так была сладкоежкой, а после длительных полетов, так и вовсе могла съесть несколько банок меда не моргнув и глазом. Собственно, эта тяга к сладкому была не только у Вайры, но и у всех эфирель. Поэтому я следил, чтобы у меня в фургоне всегда было угощение для моих летунов-разведчиков.
Селина сидела рядом и не торопясь пила теплое молоко из небольшого стаканчика.
— Ты был прав, — облизывая палец, сказала Вайра. — За нами следует отряд теневиков. Три дюжины.
— Страйкеры?
— Не только, — покачала головой эфирель. — Есть два целителя, алхимики, артефакторы. Боевики тоже есть. Но у меня сложилось такое впечатление, что они не особо дружны между собой. Скорее, попутчики.
— Узнала кого-нибудь?
— Ага, — кивнула Вайра и потянулась за новым кусочком сотового меда. — Одну из групп магов возглавляет та страйкер, что была с нашей армией во время прошлой войны.
— Самира Клеман? — спросил я.
— Она, — кивнула эфирель и добавила: — Я немного понаблюдала за ними, и мое чутье подсказало, что некоторые маги из ее отряда… Как бы это сказать… Не те, за кого себя выдают. От них разит кровью…
Эрувиль. Бывший особняк Генриха де Грамона.
Во дворе бывшего дома Генриха де Грамона царила суета. Слуги торопливо переносили на повозки немногочисленный скарб: несколько сундуков, узлы с одеждой, пару старых кресел и ящики с тем, что не удалось продать за бесценок. Все остальное ушло ростовщикам: мебель, ковры, серебро. Дом, когда-то наполненный богатством и самоуверенностью его хозяина, сейчас напоминал опустевшую раковину, из которой вытащили все живое.
Бывшая графиня, а ныне виконтесса Кэтрин де Грамон стояла на ступенях крыльца и молча наблюдала за погрузкой. На ее лице не было ни слез, ни отчаяния — только сухая, вымороженная усталость.
Все слезы она уже выплакала. Не было более сил на истерики и причитания. Но полностью всех чувств она не растеряла. В ее сердце еще осталась холодная злость, направленная на человека, который теперь сидел в карете, сгорбленный и почти безжизненный. На ее супруга.