Генрих де Грамон не спал всю ночь. Он, как обычно, бродил по дому с зажатой в руке свечой и бормотал что-то себе под нос, словно повторяя молитву. Иногда среди его невнятных слов проскальзывали имена. Чаще всего — Габриэля. Он останавливался у дверей покоев старшего сына, уставившись в пустоту, будто надеялся увидеть там фигуру погибшего. Его тень блуждала по коридорам, как тень самого дома, опустошенного и раздавленного.

Теперь ее супруг сидел в карете, привалившись головой к окну, с лицом человека, лишенного разума и воли. Взгляд пустой, рот то и дело повторял беззвучные слова. Он не замечал ни суеты вокруг, ни своей жены, ни собственной дочери.

Кэтрин смотрела на него и чувствовала только презрение. Когда-то он был полон высокомерия — слишком знатный, слишком гордый, слишком уверенный, что брак с «бедной ветвью» ее рода — его милость, его одолжение. Он никогда не упускал возможности напомнить Кэтрин о том, что их брак — это ошибка его родителей. И что они могли бы подобрать ему партию и получше.

И вот теперь он сам превратился в тень. В падшего графа, лишенного титула, дома, денег, уважения и разума. Его долги разорили их семью окончательно.

Слухи о позоре разлетелись по столице быстрее ветра. Раньше родня Кэтрин принимала их неохотно — Генрих за годы брака успел посмеяться и над ними, и над их положением. Теперь им не были рады даже старшие братья Кэтрин. Единственная, кто согласилась приютить их на время, — дальняя родственница Кэтрин, старая баронесса де Гроли, имение которой находилось где-то на юго-западе, в самой глуши Мэйнленда.

Кэтрин непроизвольно сжала кулаки. Внутри нее что-то всколыхнулось. Что-то темное и гадкое. Все потому, что она только что вспомнила истинного виновника всех их бед.

Этот проклятый бастард… Это он во всем виноват! Она ведь просила Генриха не вызывать его в столицу! Пусть бы оставался в той глуши, куда они его отправили. Тем более, что ублюдок Фердинанда уже практически был при смерти.

Эх, знай Кэтрин наперед, чем обернется приезд бастарда в столицу, она бы, не побоявшись гнева мужа, отправила в Абвиль кого-нибудь из доверенных людей, чтобы те придушили мерзавца по-тихому, пока тот был прикован к постели. И тогда ее сыновья были бы живы, а дочери, наверняка, уже вышли бы замуж.

На мгновение мечты о смерти врага ее семьи вытеснили мрачные мысли, и морщины на лице бывшей графини де Грамон разгладились. Но этот сладостный мираж длился недолго. Со стороны ворот послышался шум.

Кэтрин обернулась и увидела подъезжающую к ее бывшему дому огромную карету, запряженную шестеркой великолепных мистралов. Ту самую, о которой уже судачили все в столице.