— Пусти! Пусти меня!
— Заткнись!
— Я не вернусь! Я не вернусь туда!
— ЗАТКНИСЬ!
Он заорал так, что с ближайших сосен слетели птицы. Голос раскатился по лесу, срываясь, хриплый, незнакомый. Сара никогда не слышала, чтобы он кричал. Он всегда говорил тихо и ровно, и этот крик был страшнее любого ножа.
Он потащил её назад. Не вёл, а волок, вцепившись в запястье, не обращая внимания на её крики, на то, что она падала, цеплялась за ветки. Калитка, двор, поленница, кухня. Он не сказал ни слова. Только дышал тяжело, с хрипом, и пальцы его горели на её руке, как раскалённое железо. Холл. Лестница. Она спотыкалась о ступени, он подхватывал её рывком, не давая упасть, и тащил дальше. Коридор. Дверь.
Он распахнул её ногой и швырнул Сару внутрь.
Она не успела выставить руки. Пролетела через комнату, ударилась бедром о край кровати, потом лбом о резную спинку, и мир взорвался белым светом. Она упала на постель, захлёбываясь вдохом, прижимая ладонь ко лбу. Между пальцами было тепло и мокро.
— Ты думаешь, ты кому-то нужна? — прорычал он.
Он стоял в дверях, тяжело дыша, упершись ладонями в косяки. Лицо серое, мокрое от пота, рот перекошен. Он был похож на человека, которого довели до последней черты и заставили стоять там.
Утро пришло без стука.
Сара проснулась от боли. Лоб пульсировал тупо и горячо, как будто под кожей билось второе сердце. Она осторожно коснулась виска и нащупала корку засохшей крови, а под ней вздувшийся, твёрдый синяк. Бедро ныло при каждом движении. Плечо горело ровным, глухим огнём.
Она лежала, не открывая глаз, и слушала.
Дом молчал, но это была другая тишина, не вчерашняя, не ночная. Тяжёлая, густая, как воздух перед грозой. Где-то внизу хлопнула дверь, и по половицам прошли шаги, быстрые, резкие, злые. Потом остановились. Потом пошли обратно.
Он ходил по дому, как зверь по клетке.
Сара открыла глаза и вспомнила всё сразу: калитку, лес, крик, его руку на запястье, спинку кровати, летящую ей в лоб. Мне плевать на тебя. Тело сжалось само, как от удара. Она подтянула колени к груди, обхватила их здоровой рукой и застыла.
Никогда больше.
Не потому что сдалась. Потому что вчера впервые по-настоящему поняла: он может сломать её не руками. Голосом. Одним словом, брошенным вполголоса.
Ключ повернулся в замке в начале девятого.
Дверь распахнулась с коротким стуком, и он вошёл с подносом. Не как вчера, не как в первое утро, когда нёс завтрак с официантской аккуратностью. Он вошёл так, как входят в клетку к животному: быстро, не глядя, готовый отпрыгнуть.
Поднос грохнул о стол. Кофе плеснул через край.