Сначала вернулся звук.
Не крик, не голоса, а мерное, тягучее капанье где-то совсем рядом. Кап. Пауза. Кап. Пауза. Оно отсчитывало время, и Сара, не открывая глаз, поняла, что считает вместе с ним. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.
Потом вернулся запах. Сырой камень, застарелая пыль и что-то сладковатое, затхлое, как в шкафу, который не открывали годами. Под ним угадывался слабый аромат мыла, чужого, дорогого. Он совсем не вязался с остальным и оттого пугал сильнее всего.
Она лежала на боку, и щека ощущала шершавую ткань. Одеяло. Колючее, тяжёлое, пахнущее чужой жизнью. Сара медленно, по миллиметру, приоткрыла глаза.
Темнота. Но не сплошная. Где-то высоко, под самым потолком, тянулась тонкая линия тусклого света, будто кто-то оставил приоткрытой дверь в соседнюю комнату. Свет был жёлтым и болезненным, и в нём проступали очертания: угол, край стола, тень от стула, вытянувшаяся по полу, как рука.
Последнее, что она помнила, были дрожащие стенки багажника и гул мотора, убаюкивающий и страшный. Потом чьи-то руки, холодный воздух, короткий укол в плечо, который она едва почувствовала. И провал.
Сара попыталась сесть. Голова отозвалась тупой, вязкой болью, комната качнулась и поплыла. Она замерла, вцепившись в край узкой кровати, и ждала, пока мир перестанет вращаться.
Её пальто исчезло. Исчезла сумка. На ней была та же блузка и юбка, чуть помятые, а на ногах, поверх колготок, толстые вязаные носки. Чужие. Кто-то снял с неё туфли и надел носки, и эта мысль заставила желудок сжаться в тугой ледяной узел.
«Кто-то. Меня трогал кто-то».
Она быстро ощупала себя, лихорадочно, стыдясь собственных движений. Блузка застёгнута на все пуговицы, как всегда. Юбка на месте. Ничего не порвано. Ничего не тронуто. Сара выдохнула, и выдох получился всхлипом. Облегчение не принесло покоя, потому что вопросов стало только больше.
Она поднялась, цепляясь за стену. Камень был ледяным и влажным, и холод пробирал ладонь до самых костей. Комната оказалась маленькой, шагов пять в длину, не больше. Кровать, стул, небольшой столик, на котором стоял стакан воды и тарелка, накрытая салфеткой. Ни окна, ни часов, ни розетки. Только дверь.
Сара подошла к ней и положила ладонь на металл. Холодный. Гладкий. Без ручки с этой стороны.
Она толкнула её. Потом ударила кулаком. Потом ещё раз.
— Эй! — голос сорвался на хрип, и она кашлянула, сглатывая сухость. — Эй, кто-нибудь! Откройте!
Тишина. Только капанье, равнодушное и ровное, как стук чужого сердца.
— Пожалуйста! Я ничего никому не скажу! Откройте!
Её собственный крик вернулся к ней из углов, искажённый, чужой, будто кто-то передразнивал её из темноты. Сара прижалась лбом к двери и закрыла глаза. По щекам катились слёзы, горячие, злые, бессильные.