— Знаешь, в чём штука? — продолжил он, глядя в потолок. — Я не люблю это делать. Правда. Я вообще не люблю лишнего. Лишние слова, лишние движения, лишние люди. Но иногда ничего другого не остаётся.
Сара лежала, прижавшись щекой к холодному бетону, и смотрела на него снизу вверх. Он казался огромным, размытым, нереальным. Горло горело. Голова была лёгкой и пустой, как воздушный шар.
— Где копии?
Он спросил тихо, почти лениво, но она почувствовала, как внутри что-то дёрнулось, будто дёрнули за нитку.
Банка.
Слово выплыло из тумана само, большое, яркое. Оно стояло прямо перед глазами, как вывеска. Банка из-под кофе.
Сара стиснула зубы.
— Не скажу, — прошептала она. Язык ворочался тяжело, будто был чужим.
— Скажешь.
Он снова приподнял её, усадил, прислонил к стене. Протянул бутылку. Она отвернулась. Он взял её за подбородок, повернул лицо обратно.
— Ещё немного. Тебе станет легче.
— Не станет...
— Станет.
Горлышко снова коснулось губ.
Потом она плохо помнила. Куски, обрывки, как кадры из сна. Его рука на затылке. Огонь. Смех, чей-то высокий дрожащий смех, и она не сразу поняла, что смеётся сама. Потолок, качающийся, как качели. Он что-то говорил, низко, настойчиво, и слова расплывались, теряли смысл.
— ...кому ты отдала? Скажи, и всё закончится. Просто скажи, Сара...
Она слышала свой голос, тонкий, далёкий:
— Мама.
— Что мама?
Её разбудил удар.
Не по телу, по двери: глухой, тяжёлый удар кулаком о металл, от которого дрогнули стены. Сара дёрнулась, села и тут же скрючилась, зажав голову руками. Мир взорвался болью. Виски пульсировали, во рту стоял вкус желчи и горелого сахара, желудок свело судорогой, а комната качалась так, будто лежала на воде.
— Вставай!
Засов лязгнул. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену и отскочила обратно.
Он вошёл, и она сразу поняла: всё изменилось.
Вчерашняя усталость, дрожь, срывающийся голос исчезли. Он был собран, выбрит, в чистой рубашке, застёгнутой до горла, будто готовился к встрече. Но от этой безупречности веяло холодом, как от мороженого железа. Лицо побелело, скулы заострились. А глаза, светлые, почти прозрачные, горели таким спокойным, ровным бешенством, что Сара инстинктивно вжалась в стену.
В правой руке он держал телефон. Экраном вверх. На нём светились цифры.
— У нас два часа, — сказал он.
Голос был тихим. Ровным. Мёртвым.
— Ровно два часа. Потом сюда приедет человек, ради которого я вообще всё это затеял. И если к его приезду у меня не будет того, что нужно, мы оба пожалеем, что родились.
Сара открыла рот, но слов не нашлось. Голова раскалывалась. Хотелось пить, и умереть, и закричать.