Он снова сел напротив, откинулся на стуле, и в движении было что-то ленивое, хищное, почти ласковое.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Мне ведь не нужно тебя ломать. Не нужно воды, не нужно темноты. Ты и так устала. Ты хочешь, чтобы это закончилось. Хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, что делать. Я прав?
Сара молчала.
— Скажи мне, где копии, и я сделаю так, чтобы с тобой ничего не случилось. Чтобы никто не тронул ни тебя, ни твою мать. Я не вру. Мне нужно только это. Только это, Сара.
Голос был мягким, вкрадчивым, и на секунду, одну короткую, постыдную секунду, ей захотелось поверить. Так сильно, что слова подступили к самому горлу. Банка. Комод. Мама. Они дрожали на языке, как капли воды на краю листа.
Но она вспомнила шаги в темноте. Вспомнила себя, сидящую во тьме и ждущую их. И холодная, ясная ярость поднялась в ней, не на него, а на ту часть себя, которая готова была сдаться.
— Нет, — сказала она.
Тишина.
— Нет? — переспросил он.
Лампочка под потолком не гасла.
Сара лежала на боку, лицом к стене, и смотрела на трещину в бетоне, которую знала наизусть. Свет не давал спать. Он лился ровно, жёлтой тяжёлой водой, и от него болели глаза, но выключить его она не могла. Она пробовала накрыться одеялом с головой, и тогда становилось душно, и в ушах звенела собственная кровь.
Она не знала, сколько прошло с его ухода. Час, три, всю ночь. Хлеб она съела. Воду допила. Капли за стеной стали реже, будто и дом устал ждать.
До завтра. Эти слова он бросил, как бросают камень в колодец, и она слушала, как они падают. Глубже. Глубже.
Шаги она услышала не сразу.
Они были другими. Не быстрыми и злыми, как утром, не ровными и тяжёлыми, как раньше. Они спотыкались. Один шаг, пауза, второй, снова пауза. Что-то глухо звякнуло, и по коридору покатился короткий стеклянный перезвон.
Сара села, прижимаясь спиной к стене, и стиснула край одеяла.
Засов лязгнул неловко, со второй попытки.
Дверь открылась, и он вошёл.
Он был без пиджака, в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. Волосы растрёпаны, на скуле свежая царапина, будто он ударился о косяк. Глаза блестели лихорадочно и слишком ярко. В одной руке он держал бутылку, наполовину пустую, в другой ещё две, прижимая их к боку, как охапку дров.
От него пахло табаком, холодом и чем-то резким, спиртовым, от чего у Сары свело желудок.
— Не спишь, — сказал он. Голос был ровным, но слишком, как у человека, который тщательно следит за каждым словом. — Хорошо.
Он поставил бутылки на пол, прямо на бетон. Они стукнулись друг о друга, и звук отозвался у неё в висках. Потом он закрыл дверь, повернул ключ изнутри и сунул его в карман. Медленно, демонстративно.