Комната оказалась на втором этаже, в конце коридора.
Он опустил её на кровать. Настоящую, широкую, с чистым бельём. Сара ощутила под собой мягкость, о которой почти забыла, и ей захотелось заплакать. Не от облегчения. От чего-то другого, чему она не нашла названия.
Комната была светлой. Большое окно, прикрытое плотной шторой. Письменный стол. Кресло. Дверь в маленькую ванную. Всё аккуратное, пустое, без единой личной вещи, будто в гостиничном номере.
Он подошёл к окну, отодвинул штору. За стеклом, в нескольких сантиметрах от него, блестели металлические прутья.
— Решётки, — сказал он. — Поставили при строительстве. Не мной.
Сара молчала.
— Дверь запирается снаружи. Окно не открывается. Камер здесь нет. — Он обернулся. — Это не наказание. Это условие.
— Условие чего? — прошептала она.
Он помолчал. Прислонился плечом к стене, сунул руки в карманы. Усталость, которую она видела в нём в доме, не ушла, но стала другой: глубокой, тяжёлой, спокойной.
— Для них ты мертва, — сказал он. — Они получили фотографии. Получат результаты проверки. Тело, как они думают, закопано в лесу. Никто не будет тебя искать. Ни полиция, ни друзья, ни твоя мама.
— Мама думает, что я в командировке...
— И будет думать. Пока я позволю.
Сара смотрела на него. Холод поднимался от пальцев ног к сердцу.
— Зачем? — спросила она. — Зачем ты это сделал? Зачем оставил меня жить?
Он смотрел на неё долго. Потом оттолкнулся от стены, подошёл к кровати и остановился рядом, высокий, тёмный на фоне серого окна.
— Потому что ты соврала, — сказал он тихо.
Сара похолодела.
— Там, в доме. Когда он спросил, всё ли. Ты сказала «да». А я видел твоё лицо. — Он слегка наклонил голову. — Вторая копия существует. И она есть только у тебя. Вернее, ты знаешь, где она.
Она не ответила. Не могла.
— Он нашёл флешку. Но он не знает, что она не единственная. И не узнает. — Голос стал мягче, и от этой мягкости ей стало дурно. — Пока ты жива, у меня есть то, чего нет у него. Страховка.
Утро началось с тишины.
Сара проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что она всё ещё в бетонной комнате: тело помнило холод, напряжённо ждало капель, лязга засова, чужих шагов. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь, и не слышала ничего. Ни капель. Ни труб. Ни дыхания дома.
Потом открыла глаза и увидела белый потолок.
Ровный, чистый, без единой трещины. Утренний свет сочился сквозь плотную штору серой полосой и ложился на пол, на край ковра, на спинку кресла. Кровать была мягкой. Одеяло пахло стиральным порошком. Всё вокруг было таким нормальным, таким обычным, что от этого стало страшнее, чем от бетона.