Блузка упала на кафель с мокрым шлепком.
Юбка. Колготки. Одно за другим, медленно, нескончаемо, каждая вещь падала на пол с тихим тяжёлым звуком. Она слышала собственное дыхание, рваное, поверхностное. Слышала, как в трубах журчит вода. Слышала, как он молчит.
Когда ткань закончилась, остались только руки. Она прижала их к себе, скрестила, сжалась, наклонилась вперёд так, чтобы сделать себя как можно меньше. Волосы упали на лицо мокрым занавесом, и она была за это благодарна.
Она стояла перед ним совершенно раздетая, дрожащая, и чувствовала на коже его взгляд, как чувствуют холод. Стыд был таким огромным, что заглушил даже страх: он заполнил всё, выжег изнутри, и ей казалось, что она сейчас просто перестанет существовать.
Дальше она почти не помнила, будто видела все со стороны. Тяжелая мужская рука упала ей на бедро с характерным звуком, губы дотронулись до шее, а потом резкий рывок и она уже держится ладонями о край ванны, слыша сквозь свои слезы и мольбы, как он растягивает штаны. Резкий толчок, нечеловеческий крик вырвался из груди Сары, новая, совсем незнакомая ей боль, пронзила все тело. Ей казалось прошла вечно, прежде чем мужчина опустил ее.
Потом он поднял с пола кучу тряпья, её собственную мокрую одежду, и вышел, швырнув у двери старую мужскую рубашку. Грубую, застиранную, пахнущую чужим табаком.
— Надень. Одежду получишь, когда заговоришь.
Он остановился на пороге, не оборачиваясь.
— Каждый раз, когда ты скажешь «нет», Сара, ты будешь терять что-то ещё. Подумай, что у тебя осталось.
Сара осталась одна на мокром кафеле. Она сидела, обхватив колени, закутанная в рубашку, и беззвучно качалась взад-вперёд. Слёзы текли и текли, и она не вытирала их. Горло болело, грудь горела, но внутри, где-то под всей этой болью и стыдом, оставалось то, что он не смог забрать.
Ночь прошла в полубреду: она то проваливалась в вязкую тьму, где над головой смыкалась вода, то выныривала с беззвучным криком и лежала, считая капли.
Старая мужская рубашка доходила ей до середины бёдер и пахла чужим табаком, холодным потом и чем-то горьким. Сара натянула её до самых колен, подоткнув под себя, и больше всего на свете хотела, чтобы кто-нибудь принёс её собственную одежду. Любую. Юбку, свитер, что угодно с её запахом. Но одежда осталась там, где он её оставил: мокрой кучей на кафеле в другой части дома.
Горло болело. Каждое глотательное движение отзывалось тупой саднящей болью. Запястья были в синих следах от его пальцев, на локте расплывался желтоватый синяк. Мышцы дрожали мелкой, неостановимой дрожью.