Державин, значит, остался. Надо бы ему трупешники демонов сгрузить и насчёт Дольче пошушукаться. Чтобы всё дело её замял и уничтожил. Нам очередные «Свидетели Ада» ни к чему.

О!

Вспомнишь оно, вот и оно. Сам звонит.

— Степан Викторович, здорова. А я как раз сам собирался тебе звонить. Угадай, по какому поводу? — улыбнулся я.

И подумал ещё, что, наверняка, у министров какой-нибудь свой зашифрованный чатик есть, в который они смешные картинки скидывают, фотки еды и перетирают последние новости. Так что Державин уже должен быть в курсе всего.

— Хе, — как-то неуверенно посмеялся Державин мне в ответ. — Хе-хе-хе. Вряд ли из-за родительских дней.

Я пока что замолчал, потому как вообще не понял, о чём речь.

— Скуф?

— Да? Чего? Какие ещё «родительские дни»?

— А тебе разве не говорили? — и снова этот смех провинившейся гиены. — К тебе сегодня после полудня делегация приехать собирается.

— В смысле «собирается»? Куда она собирается? С какого хрена она собирается?

— Слушай, не злись, я тебя умоляю. Институт во многом спонсируется за счёт комитета попечителей, и во главе этого комитета стоит Её Сиятельство Елизавета Григорьевна Фонвизина…

— Фонвизина⁈ — я аж крикнул.

— Что? — тут же отозвалась Оля.

— Ничего-ничего, — я зажал телефон ладонью. — Елизавета Григорьевна — это матушка твоя?

— А что⁈

— Едет к нам.

— Твою мать! — шарик над плечом Ольги Сергеевны вспыхнул, как адские врата; и да, я теперь знаю, как эти самые врата выглядят, поэтому могу прибегать к подобным сравнениям.

— Алло, — вернулся я к разговору с Державиным. — Продолжай, пожалуйста.

— Ага. Продолжаю. Её Сиятельство и без того очень активная и деятельная особо, а поскольку у тебя ещё и дочка её практику проходит, то вот она и решила к тебе в гости наведаться. Официально это дружеский визит, а по факту проверка. Будут смотреть, как живут курсанты, где спят, чего едят, не ущемляешь ли ты их и…

Я молча сбросил вызов. Очередной раз убедился в том, что Державин — сутулая собака, а затем начал судорожно вспоминать, что у нас там дома происходит и…

— Трупы! — вырвалось у меня. — Гандам! Кабачки! Кактус!

И чердак у меня… скажем так, не для посторонних глаз. А ещё ведь:

— Шестакова⁈

— Да, Василий Иванович?

— Ты ничего запрещённого дома не хранишь?

— Ну-у-у-у, — протянула альтушка. — Смотря что считать запрещённым?

— Аа-а-а-ай, блин!

Я бегло глянул на часы. Время чуть перевалило за десять. Час на дорогу и час на то, чтобы настроить идиллическую картинку происходящего.

— По машинам! — крикнул я, а сам тут же начал звонить Кузьмичу, чтобы на всякий случай ещё несколько замков на чердачную дверь навесил…