В коридоре у окна она села на лавку и наконец позволила себе рассмотреть руку. Она распухла, в грязных разводах и мелких ссадинах от тротуара. Стало смешно: все эти годы отец говорил, что экзамен – вопрос жизни и смерти. А тут, выходит, жизнь и смерть вообще не в теме, в тесте не участвуют.
Она сидела, пока все не ушли. Потом встала и медленно пошла обратно – не домой, а туда, где, как знала, будут ругать и учить, но всё-таки кто-то посочувствует.
Особняк встретил её ледяным холлом и хором голосов, среди которых громче всех звучал голос Григория. Он стоял у лестницы, будто ждал её – как хирург ждёт доставку на операцию.
– Как рука? – спросил он с непонятной смесью заботы и иронии.
– Сломана, наверное, – сказала София. – А может, просто больше не хочет работать.
– Не переживай, в этой семье никто не работает руками, – отозвался он. – Только языком.
Она хмыкнула: юмор был едким, но справедливым. Лиза вышла из гостиной с чайником и самой неподдельной эмпатией на лице.
– Тебе бы компресс, – сказала она, – или хотя бы что-нибудь сладкое.
– Лучше яду, – буркнула София, но всё же взяла из рук сестры чашку горячего чая.
Маргарита спустилась по лестнице неторопливо, с той самой осанкой, что во все времена служила для выстраивания иерархии.
– Значит, экзамен провалила, – констатировала она.
– Угадай с трёх раз, – ответила София, не поднимая головы.
– Могу помочь: поговорю с деканом, – сказала Маргарита, но в голосе не было ни намёка на обещание, один административный протокол.
– Не надо, – отрезала София. – Пусть хоть раз всё будет по-честному.
В этот момент вмешалась Елена, появившаяся незаметно – как обычно – из-за плеча:
– Ты должна написать объяснительную, – сказала она. – В таких случаях всегда требуют бумагу. Можешь сказать, что была в шоке.
– Я не хочу быть в шоке, – прошептала София, – я хочу, чтобы хоть кто-то здесь был живой.
Тишина в доме уплотнилась; даже настенные часы будто замолкли, чтобы не мешать разыгравшейся трагедии. Гриша смотрел на Софию с вниманием биолога, только что обнаружившего новую форму жизни в давно изученной колбе. В лице жалости не было; было нечто между интересом и завистью. Она и сама не знала, что предпочла бы.
Он сел рядом с ней на ступеньку, протянул руку – осторожно, чтобы не задеть больную руку. Тут София заплакала – по-настоящему, громко: Маргарита отступила на шаг, Лиза поднесла платок.
– У меня никогда не было такого стыда, – всхлипывала она, – даже когда меня вызвали к доске без домашнего задания. Теперь, выходит, об этом узнает весь университет. Завтра я просто не приду.