На противоположной стороне загорелся зелёный, и София уже собиралась стартовать, когда из-за угла, словно в замедленной съёмке, вывернула машина – новая блестящая «Нива», которой город ещё не видел. Шины взвизгнули по мокрому асфальту, и в следующий миг её подбросило над тротуаром, а рюкзак с папками красиво чертили в воздухе траектории.
Удар вышел тупым, коротким, почти безболезненным. Сработала внутренняя цензура: она машинально проверила, цела ли одежда, нет ли крови на руках, не видно ли трусов из-под юбки. Мир сжался до тротуара, к которому она только что примерилась всеми доступными частями тела. На секунду показалось, что вот-вот раздадутся аплодисменты – полёт был слишком уж идеален, – но улица замерла, а потом сорвалась в рёв.
София слышала, как кто-то зовёт «скорую», как ругают машину, как какой-то мужчина с лицом электрика уже объясняет по телефону: «Девка сама кинулась на капот, поди студентка». Она сидела, прижимая к животу ушибленную руку, и чувствовала, как бешено колотится сердце – не от страха, а от чудовищной несправедливости происходящего.
В голове крутилась одна мысль: не потерять экзаменационные документы – иначе крошево на асфальте не оправдает даже смерть на месте. Она бросилась собирать бумаги, скребла ладонями по мокрому бетону, смахивала с себя капли чужой слюны и своей крови и одновременно старалась не заплакать от того, как всё разом стало ничтожным и нелепым.
Когда подбежал в мятой форме полицейский, от которого пахло квасом и сигаретами, София уже была собрана, как экспонат для суда: волосы – обратно в хвост, юбка – на месте, документы – тоже. Только левая ладонь ныла и не слушалась, а правая дрожала так, что её пришлось спрятать в карман.
– Всё нормально, – сказала она, опережая вопрос. – Скорая не нужна, просто ушиблась.
– Ваша фамилия? – спросил полицейский.
– Петрова. София Григорьевна.
– Студентка?
– Да.
– Куда шли?
– На экзамен.
Он что-то записал в блокнот, потом спросил:
– К экзамену опаздываете?
– Уже, кажется, нет, – прошептала она, и тут не выдержала: из глаз брызнули слёзы – не от боли, а от унижения, от того, что этот город, всё его туманное убожество в одно утро решили закатать её в вечный асфальт.
Врач «скорой» приехал через двадцать минут, осмотрел её с видом человека, которому только что поставили диагноз на всю жизнь. Убедился, что кости целы, что-то записал и ушёл. До экзамена оставалось десять минут, но к тому моменту, как София добралась на троллейбусе до корпуса, дверь аудитории уже закрыли. Она постучала – сначала тихо, потом громче, потом до содранной костяшки. Никто не открыл.