– Будет так, как вы решите, – сказала Ирина. – Лизе сейчас нужна не семья, а хотя бы кто-то один, кто не сдастся при первом скандале.
Елена кивнула. Потом долго смотрела на семейный портрет, висевший над буфетом: на нём они все были моложе лет на двадцать, а вместо усталости в глазах – уверенность, что любые раны затянутся сами собой.
– Как мы пришли к этому? – почти шёпотом спросила она у Ирины, но вопрос был обращён скорее к пустоте.
Тишину разрезал резкий звонок мобильного. Елена вздрогнула, словно очнувшись от транса, и с неестественной медлительностью потянулась к телефону, сжав его в руке как последнюю соломинку.
– Да?
С другого конца линии прозвучал спокойный мужской голос, чужой и почти гипнотический:
– Это Орлов, – сказал он. – Мне нужно с вами встретиться. Желательно – немедленно.
– Что случилось? – спросила она.
– У меня есть информация по Григорию Иванову. Поверьте, она многое объясняет. Не откладывайте – это может спасти вас всех.
Елена не сразу поняла, что ответить. Она посмотрела на Ирину, на застывший над чайником пар, на полутёмные коридоры и на портрет, где все были ещё живы.
– Я готова, – сказала она.
– Через час буду у вас, – ответил Орлов.
Линия оборвалась.
Елена стояла с трубкой в руке и думала о том, что иногда спасение приходит не через любовь, не через покаяние, а через отчаянную, немыслимую чужую волю. И если судьба этого дома теперь зависит от чужих секретов, то, возможно, у них ещё остался последний шанс остаться семьёй.
Она опустила трубку, сделала глоток чая и, не оглядываясь, ушла в свой кабинет, чтобы дождаться встречи, которая должна была или всё разрушить окончательно, или – впервые за много лет – дать шанс начать с нуля.
Кабинет Петровых был построен для тишины, но сегодня воздух вибрировал от шума и пыли, словно в эту старую библиотеку вломилась не женщина, а голодная змея, обмотанная шёлком. Маргарита влетела в комнату, не заботясь о том, как хлопает дверь, как отскакивает от стены ковёр, как содрогаются стёкла в книжном шкафу. Она держала в руках пухлый портфель и, едва дойдя до письменного стола, швырнула его со всей силы: тот вывалился на пол, и из него с глухим стуком высыпались листы – цветные документы, бланки с подписями и печатями, стопки компромата, ксерокопии лицевых счетов, в которых уже никто не смог бы разобрать, кому и сколько было обещано.
Она прошлась по ковру с такой злостью, что каблуки оставили на ворсе две кривые борозды. Потом схватила с подоконника старую фарфоровую вазу – ту, что когда-то стояла в гостиной у прабабушки и всегда казалась Маргарите жутким анахронизмом, реликвией, к которой не уместно прикасаться без белых перчаток. Теперь же она подняла вазу над головой и со звоном разбила её о стену, так что осколки, как вспышки, прокатились по всему кабинету, а за ними – облако пыли, почти как фейерверк в чёрно белом фильме.