В какой-то момент мимо прошла медсестра: молодая, с акварельными бровями и потрескавшимися руками. Она кивнула, улыбнулась, и в этой улыбке было больше человеческого, чем во всей речи главного врача. Она прошептала, будто делясь секретом:
– Сейчас обе спят. Если хотите, можно позже заглянуть – мы не против.
Елена снова кивнула, а потом вдруг услышала в своей голове голос Лизы: «Он показал мне, кто я на самом деле». Она пыталась мысленно реконструировать всё, что случилось за последние сутки, но события рассыпались, как бисер: из них невозможно было сложить ни одной непротиворечивой версии, ни одной истории, которую можно рассказать себе без стыда.
Она прошла по коридору, села на жёсткую скамейку у окна и, не чувствуя усталости, смотрела на мокрый двор больницы, где по асфальту ползли медленные капли. Было ощущение, что вся жизнь теперь проходит на этих скамейках – в ожидании, в тишине, в запахе обесцвеченных цветов.
Через пару часов вернулся тот же врач – на этот раз с кипой бумаг, которую пришлось подписать. Елена не задавала вопросов, только ставила подписи, хотя понимала: ничего из этого не спасает, всё только формализует трагедию до уровня служебной записки.
– Завтра можете забирать обеих, – сказал врач. – Но советую подумать о дальнейшем: нужны специалисты, может, даже новая госпитализация. Нельзя всё пускать на самотёк.
– Я поняла, – сказала она.
Он ушёл, а Елена осталась одна с бумагами и собственной бессонницей, которая теперь была сильнее любых обезболивающих.
К вечеру она снова подошла к дверям палат. Прислушалась: изнутри не доносилось ни одного звука, кроме равномерного, как метроном, дыхания. Она аккуратно коснулась таблички с именем Лизы, потом – Софьи. Было странно: всего сутки назад в этом доме жили три женщины, у каждой был план и цель; теперь же жизнь этих двух лежала под присмотром, а её собственная – зависла где-то между пунктами «подпись» и «ожидание».
Когда солнце ушло за угол больничного корпуса, Елена закрыла глаза и впервые за много лет позволила себе просто сидеть, не думая ни о чём, кроме пустоты за этими дверями.
Ни одна из них не проснулась этой ночью, но это уже не имело значения: главное – что хотя бы кто-то остался жив.
После больничных коридоров дом встретил Елену резким запахом лака и горечью пустоты. Было впечатление, будто в особняке взорвалась невидимая бомба: хрустальные люстры висели наперекос, паркет в холле был расцарапан чьими-то каблуками.
На стенах висели фотографии, каждая из которых теперь казалась пощёчиной: здесь – Елена с идеальной укладкой и сдержанным профилем, рядом – Лиза в платье, которое ни разу не надела по доброй воле, чуть поодаль – Софья с улыбкой, вырезанной прямо из рекламного буклета. И только одна деталь связывала все снимки воедино: на каждом из них кто-то обязательно смотрел в другую сторону, будто в этой семье никто не мог выдержать взгляда друг друга даже на фотобумаге.