Когда реанимобили тронулись с места, сирены всё ещё молчали: так принято в городе, где репутация важнее даже скорой смерти. Медики обменялись короткими взглядами и перешёптывались: «клёвый дом, жаль людей», но ни один из них не удивился фамилии в карточке. Соседи же шептались своё: «Петровы – всегда крайние, даже когда речь шла о покушении на самоубийство».
Кортеж двигался быстро, но не слишком: будто давал окружающим время запомнить сегодняшнее утро, чтобы потом обсуждать его в очередях, на рынках и в университетских коридорах. За дверями больницы их уже ждали: Лизу повезли в перевязочную, Софью – сразу в токсикологию.
А дом Петровых погрузился в глухое оцепенение. В окнах отражался рассвет, и казалось, что он никогда больше не заглянет сюда по-настоящему.
На следующее утро у Елены не было ни одной иллюзии, даже самых дешёвых, которые обычно спасают людей после катастрофы: что всё можно отмотать, переиграть, разъяснить, если просто сесть рядом и обнять, как в детстве. Она приехала в городскую больницу на автопилоте: пальцы сами набирали код от калитки, ноги сами выискивали лифт, взгляд без команды скользил по указателям с надписями «терапия», «реанимация», «ожоговое». Было ощущение, что, если сейчас остановиться – и вся система рухнет, вместе со зданием, персоналом, даже с этим влажным воздухом, в котором держался запах разлитого антисептика.
В коридоре на третьем этаже пахло не лекарствами, а затхлой зимой и чем-то приторно сладким – возможно, это были новые моющие, или, может быть, чей-то подарок из цветочного киоска, который кто то забыл у окна, и теперь он гнил, как нежная иллюзия о быстром выздоровлении. Елена не помнила, как добралась до дверей палаты: может быть, просто шла за медсестрой, которая то ускоряла шаг, то снова оборачивалась, чтобы убедиться, что пациентка не затерялась в лабиринте свежей краски.
У двери были две таблички: на одной значилось «Петрова Е.Е.», на другой – «Петрова С.Е.». Она прочла их несколько раз, но никак не могла поверить, что это теперь и есть главная линия всей её жизни: стоять между двумя номерами, не имея права открыть ни одну из дверей, пока не разрешит главный врач.
В коридоре стоял низкорослый мужчина в белом халате – скорее бухгалтер, чем медик. Его звали Никита Иванович и он заведовал всем отделением, но на вид – человек, который предпочёл бы работать с бумагами, а не с родителями, привозящими детей в столь плачевном виде. Он не улыбался, говорил медленно, будто раскачивая каждое слово во рту перед тем, как выплюнуть его в пространство: