– Ты больной, – сказала она тихо. – Ты правда думаешь, что можно управлять этим домом через шантаж?
– Ты ведь пробовала, – парировал он. – Так почему бы не оценить работу со стороны?
Маргарита медленно встала. На лице было столько злости, что любой другой мужчина мог бы отшатнуться; но Григорий остался сидеть и даже не вздрогнул, когда она подошла вплотную.
– Скажи честно, – сказала она, – тебе приятно видеть меня вот такой? Сломанной?
– Это не слабость, – сказал он. – Это просто новая точка отсчёта.
Он достал из папки ещё один лист, бросил на стол. Это была выписка о движении средств: суммы, даты, получатели, все транзакции за последние три года. Она знала эти цифры наизусть, но никогда не думала, что кто-то сможет их так выстроить – чтобы было видно: каждый её успех оплачен кем то чужим.
– Ты сделала столько для этой семьи, – сказал он тихо, – а они всё равно будут помнить только твой провал.
В этот момент она поняла, что всё кончено. Можно было бы попытаться убежать, утащить документы или даже ударить его – но всё это было бы только детской истерикой, которую тут же разберут на цитаты.
– Что дальше? – спросила она.
Он внимательно посмотрел ей в глаза.
– Теперь ты будешь делать всё, что я скажу, – сказал он. – И начнём с того, что ты снимешь с себя всё лишнее.
Она хотела рассмеяться, но не смогла: в горле застыл комок невыносимого, липкого унижения. На секунду ей даже стало жаль себя – впервые за все годы, что она считала сочувствие глупой тратой времени.
– Ты жалкий, – сказала она.
Он пожал плечами:
– Может быть. Но ты теперь – моя.
Маргарита встала ровно, с достоинством, которое было смешно даже ей самой.
– Надеюсь, ты подавишься этой победой, – сказала она.
– Надеюсь, что нет, – ответил он.
Она застыла. Два удара сердца, три – и, наконец, медленно расстегнула пуговицы на пиджаке.
Маргарита начинала с того, что было проще всего: с виртуозной точности жеста, с точного счета движений. Первой пошла пуговица на рукаве – почти незаметный щелчок, настолько безличный, что можно было бы подумать: она просто трёт запястье от зуда. Потом – вторая, на вороте, тугая, растянутая годами, но поддалась быстро, с безответной покорностью старого шва. Она старалась не смотреть на Гришу, но видела его взгляд даже через закрытые глаза: он был как врач на вскрытии, полный холодного интереса, от которого не защищали никакие доспехи злобы.
Пиджак – подарок сестры, который всегда пах дорогой химчисткой и дорогими неудавшимися встречами – соскользнул с плеч, повис на локтях. Она ощутила, как трещит подкладка, и мельком вспомнила, что тоже холодна: под блузкой не было ничего, кроме тонкой майки и едва заметного белья цвета топлёного молока. Её внезапно затрясло, как бывает у людей, которые только что ещё стояли на пьедестале, а теперь остались перед собравшимися в одном нижнем белье.