Пиджак полетел на ближайший стул – жестом таким резким, что ткань едва не соскользнула на пол. Без рукавов и на шпильках, Маргарита вдруг ощутила себя до смешного уязвимой. Одежда, на которой она строила прежнее спокойствие, исчезла за одну секунду – и казалось, что теперь любой сквозняк или чужой взгляд может сорвать с неё последние клочки гордости.
Руки хотели сжаться в кулаки, но она заставила их выглядеть лениво-расслабленными. Пальцы поправили волосы, как будто это был не вызов, а комедия положений. Всё шло слишком быстро, но она замедляла время: каждое движение делала нарочито медленным, будто играла в дурную пародию на стриптиз. Но даже в этом была доля достоинства, и она держалась за неё зубами и крошащимися ногтями.
По лицу у Маргариты скользнула полуулыбка – презрительная, как у актрисы, которую заставили играть провинциальную роль. Но в груди всё сжималось. Блузка вдруг стала липкой, как от морской воды, и в том, как она пристала к спине, было что-то гадко-детское. Она вспомнила, как в детстве боялась раздевалок: тогда ей казалось, что никто не смотрит, а теперь смотрели все.
Гриша не двигался, только чуть сузил глаза: ему нравилось это представление, он смаковал его каждую минуту. Маргарита чувствовала, что он ждёт, когда она дрогнет, но решила не давать ему такой радости. Досчитав до трёх, она одним движением расстегнула вторую пуговицу и потянула ткань через голову. Волосы тут же растрепались, обнажая шею, и ей показалось, что воздух в комнате стал холоднее.
Она ловко подцепила кончиками пальцев край майки, стянула её – медленно, как будто это был последний акт в пошлой пьесе. И стояла теперь перед ним в юбке-карандаше и белье, которое выбирала для командировки, где не собиралась ни с кем вступать в близость. На груди были следы от лямок, на животе – еле заметная полоска после операции, которую даже родная мать не видела.
Она не пыталась прикрываться, но внутри всё сжималось в ледяной шар унижения. Глаза Гриши скользнули по ней, не задерживаясь ни на одной детали: он не смаковал её, как женщину, а оценивал, как результат своей работы. Это было хуже, чем если бы он рассматривал её с похотью – теперь она была просто проектной задачей.
– Дальше, – сказал он.
Она медленно, как будто каждое движение было отдельной дуэлью, отыскала на блузке первую жемчужную пуговицу. Держала взгляд на Грише нарочито долго, и чем больше её пальцы дрожали, тем усерднее она старалась не дать ему лишней победы. Пуговица поддалась с негромким щелчком. Маленькая, круглая, ослепительно белая, как детский молочный зуб – и с каждой следующей расстёгнутой пуговицей Маргарита чувствовала, что кусочек былой жизни у неё действительно вырывают плоскогубцами.