В какой-то момент он прижал её запястья к подушке, а другой рукой обхватил талию – так, чтобы чувствовать каждый изгиб её тела. Она забралась на него сверху, чуть покачиваясь, потом перевернулась обратно, потом – встала на четвереньки, и тогда Гриша увидел, что её лопатки двигаются, как крылья бабочки: вверх-вниз, плавно и красиво, хоть и не по-кошачьи. Он взял её за бёдра, чуть усилил темп, и тут же почувствовал, как внутри у неё всё стало влажным, горячим, неуправляемым.
В тот момент, когда она почти кричала – не от наслаждения, а от невозможности удержать это внутри, – он не смог больше сдерживаться, и позволил себе утонуть в этом горячем, ритмичном, совершенно настоящем движении. Они почти одновременно растворились друг в друге, и стало так хорошо, что Гриша даже забыл, как тяжело ему вообще бывает что-то почувствовать по-настоящему.
Когда всё закончилось, Полина какое-то время просто лежала – с запрокинутой головой, с растрёпанными волосами и покрасневшей шеей, будто её долго душили. Потом, не открывая глаз, она медленно выдохнула и повернулась к нему лицом. Он заметил, что уголки её рта чуть подрагивают: будто она смеётся, но не решается сделать это вслух.
Она прижалась к нему, уткнулась носом в ключицу, и несколько секунд слушала, как у него стучит сердце. Сквозь этот стук она сама дышала неглубоко, иногда даже задерживала дыхание: так делают дети, когда хотят продлить мгновение, не разрушая его словами. В комнате стояла тишина, в которой слышались едва заметные звуки: как щёлкает микроскоп, как капает вода из чайника, как стучит по батарее старый чугунный котёл.
Полина медленно пришла в себя. Она первой заговорила, но голос её был такой тихий, что Гриша чуть не переспросил:
– Ты не разочарован? – спросила она, не поднимая головы.
– Скорее наоборот, – сказал он, чуть улыбаясь. – Ты была…
Он не договорил, потому что не знал, какое слово подобрать. Красивой? Смешной? Настоящей? Всё это было слишком плоско, не по ней.
Они ещё несколько минут лежали рядом, не размыкая объятий. Он гладил её по плечу, по волосам, по спине – по всем тем невидимым шрамам, которые носит на себе каждый взрослый человек. Полина казалась совсем маленькой, уязвимой, и от этой хрупкости у него разом исчезло всё желание быть сильным или главным. Ему нравилось, что она не строит из себя героиню, не пытается нравиться, не прогоняет неловкость театральной улыбкой.
Она перевернулась набок, подтянула колени к подбородку и посмотрела на него снизу вверх. В её глазах – никакой стеснительности, только тихое любопытство, как у кошки, которая впервые оказалась на новом окне.