– Иванов Григорий Игоревич, – произнесла она, не поднимая глаз. – Всего три недели в Ситцеве – и уже отметились. В Москве так не скучали?
– Столица меня выплюнула, – сказал Григорий с улыбкой, в которой она узнала себя, – а провинция проглотила. Адрес мой вы знаете.
Она подняла взгляд; в нём – не только профессиональная привычка, но и лёгкое презрение к тому, что не выдержало бы московской конкуренции.
– Почему вы не сообщили нам сразу, что знали убитую?
– Клару Ильиничну? Я знал её всего два дня. Познакомился накануне убийства, когда она вернулась из отпуска. Был уверен, что вы всё равно найдёте мой номер в её записной книжке, так что не видел смысла первым бросаться под поезд.
Она хмыкнула:
– У вас специфический юмор, Григорий Игоревич. Это хорошо. Но давайте по-взрослому. Какие у вас отношения с Еленой Петровой?
– Семейные, – пожал он плечами. – Живу у неё; близки, много времени вместе.
– А с Маргаритой?
– Она мой прямой начальник. Иногда позволяет себе хамство, но это у неё семейное.
– А с Лизой?
– Лиза ещё ребёнок. Хотя в ней уже растёт вторая Елена.
Светлана склонила голову набок, будто изучала не его слова, а движения мышц на лице.
– То есть, – уточнила она, – в этом доме вы никому не доверяете?
– А разве тут кто-то может доверять другому?
– Вы слишком категоричны.
– Вы слишком настойчивы.
Она улыбнулась тонко – как заточка: не для красоты, а для дела.
– Кого вы считаете способным на убийство? – спросила резко.
– Здесь все способны, – сказал он. – Просто у каждого свой стиль.
– Вы знали о конфликте между Кларой и Еленой?
– Думал, это у них профессиональное, – ответил он. – В каждом крупном магазине есть бухгалтер, мечтающий сесть в кресло хозяина.
– Вы плохо отвечаете, Григорий Игоревич. Мы же с вами не на ярмарке.
Он выдержал паузу:
– Может быть, вы хотите услышать что-то определённое?
Она не ответила, только чуть отодвинула папки, чтобы видеть его лицо без помех.
– Давайте по-другому, – сказала она. – Ваша мать тоже была убита?
У Григория дрогнули пальцы; стакан качнулся, но он поймал его и медленно поставил обратно.
– Не думаю, – сказал он почти тихо, отводя взгляд в темноту за её спиной. Будто рассчитывал: если долго смотреть в стеклянную стену кабинета, всплывут мельчайшие трещинки – память о давнем ударе, невидимая сетка, как на анатомическом рисунке. – Официальная версия – самоубийство. А вторую версию даже не стали публиковать.
Светлана не моргнула. Она выжидала, как выжимают сок из мокрой ткани: аккуратно, постепенно, ни капли лишнего.
– Но вы уверены, что это не было случайностью? – мягко повторила она.