— Ты сдаёшься? Просто так?

Оля улыбнулась печально.

— Не сдаюсь. Выбираю. Есть разница. Сдаться — значит опустить руки, ждать смерти. Выбрать — значит решить как жить оставшееся время. Я выбрала жить. Не лечиться, а жить. Каждый день, полностью, пока могу.

— Это безумие.

— Нет. Это свобода. Знаешь почему я так спокойна? Потому что приняла. Смерть придёт. Скоро. Не могу остановить. Зато могу выбрать как прожить время до неё. Не в больнице, не в мучениях. На улице, со скрипкой, с тобой. Живя, не выживая.

Пьер отпустил её плечи, сел рядом. Смотрел в пол. Руки дрожали. Гнев, бессилие, отчаяние. Только нашёл причину жить, и её отнимают. Смерть преследует его. Всегда. Везде. Теперь пришла за ней.

— Сколько осталось? Правда сколько?

— Врачи говорят полгода. Но я чувствую — меньше. Устаю быстро. Синяки появляются просто так. Кровь из носа иногда. Два месяца, может три. До весны не доживу наверное.

Она говорила спокойно, ровно. Как о погоде. Буддийский фатализм, она сама назвала так неделю назад. Принятие неизбежного без борьбы, без страданий.

— Как ты можешь так спокойно говорить про собственную смерть?

Оля взяла его руку, сжала.

— Потому что злиться бесполезно. Плакать бесполезно. Бороться с неизбежным — терять время. Лучше принять, успокоиться, наслаждаться тем что есть. У меня есть два месяца. Может три. Это много, Пьер. Шестьдесят дней. Тысяча четыреста сорок часов. Восемьдесят шесть тысяч четыреста минут. Каждая минута — подарок. Не хочу тратить их на страх, злость, лечение. Хочу тратить на жизнь.

Легионер смотрел на неё. Двадцать два года. Молодая, красивая, талантливая. Должна жить десятилетия. Но умрёт через два месяца. И принимает это. Спокойно, осознанно.

— Репликанты, — сказал он вдруг. — Как Рой Бэтти. Четыре года жизни, знает когда умрёт. Ты так же.

Оля кивнула.

— Да. Я как репликант. Поэтому люблю этот фильм. Понимаю его. Рой принял смерть. Не боролся до конца, не цеплялся за жизнь. Просто жил красиво, ярко, полностью. И умер достойно. Я хочу так же.

Пьер закрыл глаза. Боль острая, глубокая. Не физическая, душевная. Впервые за тринадцать лет чувствовал настоящую боль потери. Ещё не потерял, но уже знает что потеряет. Два месяца. Шестьдесят дней. Ничего.

— Что мне делать? — спросил он тихо.

Оля обняла его, прижалась.

— Быть со мной. Эти два месяца. Гулять, читать стихи, любить. Не плакать, не жалеть, не грустить. Просто быть. Жить вместе, пока можем. Когда умру — отпустить. Без вины, без боли. Просто отпустить. Обещаешь?

Легионер не мог говорить. Горло перехватило. Обнял её крепко, прижал. Тело маленькое, хрупкое, смертельно больное. Но тёплое, живое, здесь.