Тишина стала звонкой.
Белозёров медленно, очень медленно переложил трость из одной руки в другую. Скрытая угроза.
— И что сказал Игнат Савельевич? — спросил он почти шёпотом.
— Сказал, что такую только на корм собакам. Слишком много яда в мясе.
Уголок рта Белозёрова дёрнулся.
— Ты переходишь черту, мальчик. Иди домой. Пока у тебя ещё есть дом. И пока есть ноги, чтобы идти.
Он попытался отодвинуть меня плечом — хозяйский жест, каким барин сгоняет холопа с дороги.
Я не отошёл, а сделал шаг вперед и задел его плечом. Жёстко. Кость в кость.
— Кстати, — бросил я ему в спину, уже спускаясь по ступеням. — У Игната Савельевича чернила закончились. Все на бумаги извёл. Так что не трудитесь подсовывать ему новые векселя. Не подпишет.
Белозёров застыл у двери. Рука в чёрной перчатке замерла в дюйме от бронзового кольца.
Он ещё ничего не знал. Ни про отмену пеней, ни про разрыв их союза. Но он был зверем и почуял запах крови.
И впервые за много лет это была его кровь.
Он медленно обернулся через плечо.
— Мы ещё не закончили, Александр.
— Ошибаетесь, — я остановился у ворот и вдохнул морозный воздух полной грудью. — Мы даже не начинали.
Подмигнул ему, развернулся на каблуках и зашагал в темноту, насвистывая какой-то дурацкий мотив.
За спиной хлопнула тяжёлая дверь. Белозёров вошёл в дом.
Ну давай, Игнат Савельевич , — подумал я. — Твой выход.
Кабинет Демида Кожемяки обставлен был богато и с китчем.
Дубовые панели на стенах, иконы в серебряных окладах, письменный стол из дорогого дерева с медной чернильницей. На столе — самовар, начищенный до зеркального блеска, а рядом на расписном блюде горкой лежали горячие расстегаи с рыбой. В углу сундук, окованный железом. В нем лежали деньги, которые Демид выдавал артельщикам каждую субботу.
Сам хозяин сидел в широком кресле у окна и пил сбитень из блюдечка, по-старому. Держал его толстыми, мозолистыми пальцами и отхлебывал, громко причмокивая. Эти пальцы могли согнуть серебряную монету пополам. Демид неоднократно проделывал этот фокус на переговорах — действовало лучше любых угроз.
За окном темнел Посад — добротные дома, дымы над мастерскими. Его безраздельная вотчина. Он тут король. Пусть без короны — зато с мясом, кожей и обозами, которые кормили весь Вольный Град.
Его дед мял кожи. Отец расширил семейное дело и держал три скотобойни, а сам Демид подмял под себя всё, что кормило и строило Вольный Град. Он был третьим поколением силы, которая росла здесь, за городской стеной, наливаясь соком и злостью.
Город — это не бояре в соболях и не купчишки гильдейские с их напомаженными бородами , — думал Демид, глядя на огни в окнах. — Город — это кишки, еда, которая едет по моим дорогам. Артели, которые создают товары и везут это все в город.