Щука молчал. Жевал яблоко и задумчиво разглядывал своего оппонента.
— А если не откроешь? Если Белозёров тебя раздавит?
— Тогда ты ничего не потеряешь. Просто продашь мне товар по обычной цене. Один раз.
— А если откроешь?
— Тогда у тебя будет постоянный клиент с хорошими деньгами. И… — Александр позволил себе лёгкую улыбку, — экономия на лекарях для твоих людей.
Он кивнул в сторону, куда утащили Мясника.
Щука посмотрел туда же. Потом обратно на Александра. Потом — на Рябого, которого как раз доволакивали до двери.
И захохотал.
Громко, лающе, запрокинув голову. Смех у него был неприятный — как будто чайки орут над помойкой, но настоящий, не наигранный.
— Ты псих, повар, — сказал он, отсмеявшись. — Полный псих. Откуда ты только взялся.
— Но полезный псих. — Щука бросил огрызок яблока через плечо. — Заходи. Выпьем. Обсудим твой…рецепт.
Он развернулся и пошёл к двери. Толпа расступилась, пропуская вожака.
Александр двинулся следом. На пороге обернулся к Быку:
— Ждите здесь. Я недолго.
И исчез внутри. Дверь закрылась.
Бык стоял посреди двора, всё ещё сжимая в руках хозяйский тулуп. Рядом переминались Кочерга с Топором — такие же ошалелые.
Стояла оглушительная тишина.
Где-то далеко залаяла собака. Плеснула вода в реке. Жизнь продолжалась.
Бык медленно выдохнул. Посмотрел на дверь, за которой скрылся повар. Потом на пятно крови на снегу — там, где только что лежал Мясник.
Десять лет , — подумал он. — Всякого я в жизни повидал. Думал — меня уже ничем не удивишь.
Он покачал головой.
Повар. Мать твою.
Не повар. Гребаный варяг в белом кителе.
Александр
Кабинет Щуки пах деньгами.
В буквальном смысле, а не в переносном. Благовония, которые тлели в бронзовой чаше у окна, стоили очень дорого. Сандал, мирра, что-то ещё терпкое, начисто забивающее запах подтухшей рыбы и реки. Умно. Человек, который может позволить себе такую роскошь посреди трущоб, посылает чёткий сигнал каждому, кто переступает его порог.
Я сидел в кожанном кресле, неожиданно удобном, и смотрел, как Щука разливает темно-красное вино. Оно текло в бокалы тяжёлыми каплями, и я машинально отметил выдержку — лет восемь, не меньше.
Мой белый китель сиял в полумраке. Я знал, что выгляжу нелепо. Франт среди портовых крыс, но именно этого и добивался. Пусть смотрят и запоминают, а потом рассказывают, как повар в белом пришёл к Щуке и договорился с ним.
Он протянул мне бокал. Я взял, но пить не стал.
— Не отравлено, — Щука отпил из своего. — Если бы хотел тебя убить — не стал бы тратить хорошее вино.
— Верю, но я за работой не пью.
— А это работа?