— Вы Александр, — сказала она. — Тот самый повар из трактира.

— Тот самый. А вы, надо полагать, супруга Игната Савельевича?

— Марфа Петровна. — Она чуть склонила голову. — Пойдёмте. Здесь неудобно разговаривать.

Она провела меня в кладовую — тесную комнатку, заставленную бочками и мешками. Пахло мукой, солью и сушёными яблоками. Марфа Петровна прикрыла дверь и повернулась ко мне.

— Вы хотите знать, почему еда безвкусная.

— Хочу.

— Потому что я так велела.

Я моргнул. Потом ещё раз.

Что?

Она стояла передо мной — маленькая, тихая, незаметная — и смотрела спокойно, без тени смущения. Будто только что сказала о погоде, а не призналась в том, что год морила голодом собственного мужа.

— Вы? — переспросил я, когда обрёл дар речи.

— Я. — Марфа Петровна сцепила руки перед собой. — Ермолай выполняет мои указания. Уже год. Никакой соли, специй и жирных соусов.

Я прислонился к бочке с мукой, переваривая услышанное. Вот тебе и загадка. Вот тебе и детектив. Искал врага — нашёл жену. Искал саботаж — нашёл… что?

— Зачем?

Она вздохнула. В этом вздохе было столько усталости, что я почти услышал бессонные ночи и бесконечные тревоги.

— Вы видели моего мужа, Александр. Видели, как он ест?

— Видел.

— Он не знает меры. — Голос её стал глуше. — Если вкусно — ест, пока тарелка не опустеет. Потом просит добавки. Потом ещё. Он не может остановиться.

Я кивнул. Знакомая картина. Пищевая зависимость — только здесь это так не называют. Называют обжорством, грехом чревоугодия, слабостью характера, но суть та же: человек ест не потому что голоден, а потому что не может не есть.

— Я пробовала уговаривать, — продолжала Марфа Петровна. — Просить, умолять, плакать. Без толку. Он обещал есть меньше и через час уже сидел за столом снова. Лекари говорили — опасно, сердце не выдержит. Он их выгонял.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня. Я увидел эту историю так ясно, будто сам её прожил. Жена, которая любит мужа. Муж, который любит еду. И пропасть между ними, которая растёт с каждым днём.

— И тогда вы решили…

— Сделать еду невкусной. — Она кивнула. — Чтобы он съедал меньше и не хотел добавки. Чтобы вставал из-за стола, не объевшись до одурения.

Господи , — подумал я. — Год. Она год вела эту войну. Одна, тайком, против собственного мужа и думала, что побеждает.

— Не работает, — сказал я мягко.

Марфа Петровна подняла на меня глаза.

— Что?

— Не работает. Вы думаете, он стал есть меньше?

— Дома — да. Он почти не притрагивается к ужину, говорит — невкусно…

— А потом идёт в трактир.

Она замолчала. Лицо её застыло.

— Ваш муж сегодня был у меня, — продолжал я. — Знаете, что он заказал? Конечно знаете, и всё это съел до последней крошки. Потому что дома его ждала пресная каша.