Ну, я и сделал.

Поскольку куда и в кого стрелять я вовсе не видел в свои смотровые щёлочки, то принялся действовать колёсами. Врубив заднюю передачу, резко дёрнул наш броневик назад, отметив, как что-то тяжелое шлёпнулось сверху на капот машины, после чего затормозил, и столь же резко бросил его вперед в надежде сбить, а то и задавить явно обступивших нас вражеских солдат. Так был хоть какой-то шанс отбить у противника желание кидаться на наш броневик со штыком наперевес.

Так я и ёрзал туда-сюда-обратно на протяжении, как мне показалось, чуть ли не целого часа, пока брат не принялся лупить меня по плечу.

— Всё! Отбились! Японцы разбегаются, кто куда! Прекращай свою корриду.

Каким таким чудом я при этом не застрял в какой-нибудь яме или не вывесил колёса, навалившись днищем на тела павших солдат, одному лишь Богу было ведомо. Но эту грёбанную атаку мы умудрились пережить, чем мог похвастать отнюдь не каждый боец нашей гвардейской бригады. Про японцев я вообще молчу. Открывшаяся нашему взору картина явно не предназначалась для глаз всяких там склонных к обморокам впечатлительных дам.

Противник реально шёл в бой огромными массами войск, отчего наш кинжальный пулеметный огонь, ведомый едва ли не в упор, оказался откровенно страшным. По всему полю, насколько хватало глаз, через каждый шаг-другой лежали тела в тёмно-синих шинелях. Создавалось такое ощущение, что мы тут как бы не целый пехотный полк положили. Вот в этот-то момент любования дела рук своих в нас и влетел снаряд.

Разорвавшись чётко под передней осью, он сорвал с машины часть тех бронелистов, что прикрывали двигатель, а заодно заставил тот заглохнуть, явно повредив осколками. Во всяком случае, мгновенно запаривший радиатор дал чётко нам понять, что повреждения силового агрегата имели место быть. Но даже уцелей мотор, сдвинуть машину с места мы уже вряд ли смогли бы, поскольку передние колёса у нас поотрывало также и броневик с усталым скрипом да скрежетом улёгся своей побитой мордой на взрыхлённую взрывом землю.

— Валим! Срочно! — выхватив из кобуры свой револьвер, повернулся я по очереди к двум остальным членам нашего экипажа, дружно вздрагивающим от новых близких разрывов.

Вот вроде бы логичнее было остаться под защитой какой-никакой брони. Ведь снаружи не только бахало, но ещё и стреляли. Однако же, оказавшись в совершенно обездвиженном броневике под артиллерийским обстрелом, лично я мог думать лишь о том, как поскорее бы покинуть этот потенциальный гроб на колёсах, в котором мы к тому же могли заживо сгореть, вспыхни бензобак. Какое-то просто непреодолимое чувство животного страха буквально гнало меня свались из машины куда подальше. И я не стал ему сопротивляться.