Михаэль услышал ее из церемониального зала и зачем-то выбежал, прекрасно понимая, что остановить дерущихся не сможет ни голосом, ни оружием — слишком шумно, слишком много, слишком поздно. Так стоял и смотрел, отчего-то не смея вернуться обратно.

— Прекратить , — тихое слово, произнесенное тоном, каким приказы никто не отдает, не могло быть услышанным в лязге мечей и щитов, но его услышали и, перестав сражаться, замерли в ожидании. — Разойтись и вести себя тихо. Не сметь мешать мне рассчитывать траекторию.

Конечно же, это был Змей собственной персоной. Кто еще мог остановить толпу после того, как Мать ушла? Только Ей голос пришлось бы повысить…

Михаэль очнулся, когда осознал, что держит бывшего пленника за рукав мундира, выданного взамен одежды, носимой им в тюрьме.

— Траекторию? — прошипел он грозно, но так, чтобы ретировавшиеся драчуны не услышали. — То есть ваши допросы призваны скрыть сбор иной информации? Вы не занимаетесь расследованием?

— Занимаюсь, — Змей легко убрал пальцы со своей руки. — Одно другому не мешает. Мне действительно важно разобраться в том, что произошло с детьми.

— Тогда зачем вы спрашиваете кого угодно, кроме тех, кто их на самом деле знал?

— Вы недооцениваете свидетельские показания…

— О, то есть я все-таки подозреваемый?

— Если бы речь шла о доведении до самоубийства…

— Но это не оно?

— Близко, но нет… — Змей обернулся к дворцу, смерил взглядом быстро редеющую очередь и вдруг предложил: — Почему бы нам с вами и впрямь не поговорить.

— Я не могу пойти сейчас с вами в ратушу, — пошел вдруг на попятную Михаэль, сам тому удивившись.

— Давайте здесь. Самописец у меня при себе, — собеседник хлопнул себя по правому карману и, тряхнув седой головой, кивнул на арку центральных ворот. — Возле тел должно получиться особенно хорошо.

Мальчик и девочка, стоявшие на специальных постаментах в церемониальных одеждах, которые в силу возраста никогда не носили — ей пятнадцать, ему шестнадцать, из-за которых выглядели еще младше. Ее ложе украсили голубыми розами, его — белыми лилиями, дабы скрыть неприятный запах. Но запаха не было, а цвет юных лиц любого живого заставлял позавидовать. Да, сердца не бились, и дыхание не вздымало грудь, и все равно, будучи рядом, Михаэль чувствовал себя неуютно, как будто его настигло запоздалое чувство вины. Вины, которой за ним не имелось, ведь все, что он делал — делал ради сохранения Империи.

— Нет, — он тоже качнул головой, усиливая отказ от предложения Змеем. — Не будем извращать прощание. Так и быть, идемте в ратушу, — и махнул Габриэлю, чтобы тот занял его место у постаментов.