Пора было наносить второй удар.

Утром я поднялся затемно. Холодный душ, крепкий чай, сухой завтрак. В десять — встреча в Горном департаменте с Воронцовым. В полдень — визит к Аракчееву. Вечером — доклад императору.

Я надел новый сюртук, сшитый по петербургской моде у лучшего портного на Невском. В зеркале отражался не тот оборванный охотник, что три недели назад сошёл с фрегата в Кронштадте, а уверенный в себе делец, готовый к переговорам на любом уровне. Но глаза остались прежними — холодными, цепкими, чужими.

В Горном департаменте меня ждали. Воронцов провёл в кабинет директора, представил двум инженерам — оба молодые, толковые, с горящими глазами. Один — геолог, изучавший Урал и Алтай. Второй — горный мастер, строивший домны на заводах Демидова.

— Мы готовы ехать хоть завтра, — сказал геолог по фамилии Семёнов. — Но нам нужны гарантии, что в случае конфликта нас не бросят.

— Гарантии будут, — ответил я. — Император подписал указ о протекторате. В колонии стоит регулярный гарнизон. Кроме того, я лично отвечаю за вашу безопасность. Если кто-то из вас погибнет, его семья получит пенсию из казны колонии и компенсацию от заводчиков. Всё оформлено бумагами.

Семёнов переглянулся с мастером, кивнул.

— Тогда мы согласны. Когда выезжаем?

— Через неделю. Фрегат «Стойкий» ждёт в Кронштадте. За это время получите все инструкции, карты, снаряжение. За нами последуют иные корабли.

Мы пожали руки. Воронцов, довольный, похлопал меня по плечу.

— А вы быстро работаете. Я думал, неделями будете уговаривать.

— Время не ждёт, — ответил я. — Каждый день промедления стоит мне людей и денег.

Из Горного департамента я вышел в половине двенадцатого. До встречи с Аракчеевым оставался час. Я зашёл в кондитерскую на Невском, выпил кофе, съел пирожное. Вкус показался приторным, чужим. После калифорнийского хлеба, пахнущего дымом и потом, эта столичная сладость казалась фальшивкой.

Ровно в полдень я был у подъезда дома Аракчеева на Литейном. Особняк серый, мрачный, с зарешёченными окнами. Швейцар в чёрной ливрее провёл в приёмную, где уже сидели трое просителей — военные, судя по выправке, но без мундиров. Ждали молча, глядя в пол.

Меня вызвали через пять минут. Аракчеев сидел за столом, заваленным бумагами. При моём появлении даже не поднял головы, продолжал писать.

— Садитесь, Рыбин. — Голос сухой, как шелест бумаги. — Слушаю.

Я сел, положил на стол конверт с именами декабристов.

— Это, граф, мой доклад императору. Но сначала я хочу, чтобы вы прочли.

Аракчеев поднял голову, впился в меня взглядом. Серые глаза, холодные, как балтийская вода в ноябре. Взял конверт, взрезал, пробежал глазами. Лицо его не дрогнуло, но пальцы чуть сжали бумагу сильнее.