— Откуда это?

— Не могу сказать. Но информация точная. В декабре они выйдут на Сенатскую площадь. Будут требовать конституции и отречения. Если не принять мер, прольётся кровь.

Аракчеев молчал долго. Очень долго. Я слышал, как тикают часы на стене, как где-то в коридоре шаркают шаги.

— Вы понимаете, что если это ложь, я лично отправлю вас в Шлиссельбург? — спросил он наконец. — До конца дней.

— Понимаю.

— И всё равно даёте?

— Да.

Он снова уставился в бумагу. Перечитал список. Постучал пальцем по имени Пестеля.

— Этого я знаю. Горячая голова. Был у меня на замечании. А эти… — Он пробежал по остальным именам. — Молодые, глупые, начитались французских книжек. Но чтобы заговор… Серьёзно?

— Серьёзнее некуда. У них есть план, есть люди, есть связи в армии. Если не пресечь сейчас, то потом будет поздно.

Аракчеев откинулся на спинку стула. Взгляд его стал другим — не ледяным, а задумчивым, почти человеческим.

— Зачем вы это делаете, Рыбин? Вы не из тех, кто любит власть. Вы из тех, кто строит. Зачем вам впутываться в политику?

— Затем, что моя колония не выживет без сильной империи. Если здесь начнётся смута, англичане и американцы сожрут Калифорнию за год. Мне нужна стабильность. А для этого нужно, чтобы император знал, кто его враги.

Аракчеев усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но беззлобной.

— Цинично. И правильно. Ладно. Я передам это государю сегодня же. Вечером вас вызовут. Будьте готовы.

Я встал, поклонился. У двери обернулся.

— Граф, ещё одно. В колонии завёлся крот. Кто-то сливает информацию англичанам. Я не знаю кто, но знаю, что это кто-то из своих. Если у вас есть возможность проверить моих людей через своих агентов…

— Будет сделано. — Аракчеев уже снова писал, не глядя на меня. — Ступайте.

Я вышел. В приёмной просители всё так же сидели, глядя в пол. Никто не поднял головы.

Вечером, когда я уже собирался ложиться, в дверь постучали. Фельдъегерь в синем мундире, при шпаге, протянул конверт с императорской печатью.

«Рыбину. Явиться в Зимний дворец завтра в девять утра. Лично к Его Императорскому Величеству».

Я сунул конверт в карман. За окном шумел дождь, срывая последние листья с деревьев. Где-то там, за Невой, в темноте, ждала колония. Ждали Луков, Обручев, Токеа, раненый Черкашин. Ждал Финн, если он ещё жив. Ждали индейцы, мексиканцы, американцы, англичане.

Завтра я войду к императору во второй раз. И на этот раз ставки будут выше. На кону — не просто статус колонии, а жизни тысяч людей. И моя собственная жизнь — тоже.

Я лёг, не раздеваясь, положив пистолет под подушку. Спал чутко, просыпаясь от каждого шороха. Где-то в доме скрипели половицы, гудел ветер в трубе, шуршали мыши за стеной.