Я закрыл глаза, перебирая лица: Луков — штабс-капитан, прошедший со мной огонь и воду, бившийся плечом к плечу, Обручев — инженер, строивший колонию с нуля, чертивший каждый брус, Марков — лекарь, спасавший раненых, знавший все слабые места поселения, Токеах — индеец, принявший крещение, приведший своё племя под мою руку, отец Пётр — священник, крестивший язычников и собиравший вокруг церкви паству, даже Финн — ирландец, спасённый в лесу, знавший пути на восток, даже Виссенто — мексиканец, за чью свободу и власть я дрался в Лос-Анджелесе.
Кто из них мог? И главное — зачем? Ради денег? Ради власти? Ради места под солнцем в этой огромной, холодной империи?
Ответа не было. Был только холодный, расчётливый страх, от которого не спасал ни жар печки, ни толстое сукно сюртука, ни даже отцовское благословение. Страх не за себя — за дело. За людей, оставшихся там, за океаном, которые верили мне, которые надеялись на меня.
Завтра я войду к императору. Завтра я буду держать ответ за всё. И завтра же начнётся охота на крота. Охота, в которой нельзя ошибиться, потому что цена ошибки — всё.
Зимний дворец давил. Не стены — они были высоки, но в Калифорнии я привык к просторам, где горизонт упирается в океан. Здесь горизонт упирался в паркет, позолоту и спины лакеев, скользящих бесшумно, как тени. Меня вели через анфилады, и каждый шаг отдавался эхом, будто я шёл ко дну.
Приёмная императора оказалась неожиданно тесной. Человек десять в мундирах и штатском ожидали, делая вид, что не разглядывают меня. Мой кожаный камзол, сшитый в колонии, выглядел здесь чужеродно, как топор на бальном столике. Я поймал на себе несколько взглядов — оценивающих, холодных, скользких. Адъютант в синем мундире, сверкнув аксельбантами, отворил дверь.
— Государь примет вас, господин Рыбин.
Кабинет был огромен. Высокие окна выходили на Неву, серую под низким небом. Портреты в золочёных рамах, стопки карт на столе, горы бумаг. Александр Павлович стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на реку. Я замер у порога, выжидая.
— Подойдите, Рыбин.
Голос ровный, без эмоций. Я шагнул вперёд, остановился в трёх шагах от императора. Он повернулся. Вблизи лицо его оказалось усталым, с мелкими морщинами у глаз, которых не было на парадных портретах. Но взгляд — светлый, внимательный, цепкий. Таким взглядом смотрят не на подданного, а на карту перед атакой.
— Слышал о вас много. От Аракчеева, от отца вашего, от Рогова. Теперь хочу услышать от вас. Говорите коротко. Время терпит, но я не люблю долгих речей.
Я кивнул, собираясь с мыслями. Всё, что репетировал ночами, вдруг сжалось в пружину.