Я знал их имена. Знал, кто выживет, кто умрёт, кто станет героем для следующих поколений. И знал, что могу использовать это знание как таран, способный проломить любую стену в Зимнем дворце.

— Садитесь, рассказывайте, — пододвинули мне стул.

Я сел, налил себе водки, выпил залпом. Закусил огурцом. В голове загудело, неприятно, пусть напиток оказался не самого плохого качества.

— Что рассказывать? Воевали. С испанцами, с англичанами. Индейцев крестили, золото мыли, железо плавили. Обычное дело на фронтире.

— А правда, что вы там республику учредили? — спросил один из офицеров, щуплый блондин с пенсне на носу.

— Не республику. Вольный город. С выборным советом и своими законами. Но под рукой императора. Мы не отделяемся, мы расширяем империю.

— Империю! — фыркнул блондин. — Да эта империя — тюрьма народов. Крепостное право, цензура, палочная дисциплина. Вы там, в своей Калифорнии, создали то, о чём мы здесь только мечтаем. Свободное общество, где люди сами решают свою судьбу. А вы говорите — империя.

Я внимательно посмотрел на него. Рылеев? Нет, лицо незнакомое, но говор — явно из идеологов.

— Свобода свободой, — ответил я, — а без порядка — хаос. У нас в Калифорнии законы жёсткие. За кражу — руку отрубают. За убийство — вешают. И никаких собраний с критикой властей. Потому что если каждый начнёт думать, что он умнее всех, колония развалится за месяц.

— Это тирания! — вскинулся блондин.

— Это выживание, — отрезал я. — На фронтире другие правила. Там не до конституций, когда каждую ночь ждёшь нападения индейцев или английского десанта. Там ценят людей, которые умеют работать и воевать, а не болтать.

В комнате повисла напряжённая тишина. Молодые офицеры переглядывались. Я чувствовал, что перегнул палку, но это было частью плана. Мне нужно было, чтобы они запомнили меня. Чтобы кто-то из них передал наверх: «Рыбин — свой, он против царизма, он за республику». Или наоборот: «Рыбин — опасный реакционер». Неважно. Главное, чтобы ниточка потянулась.

— А вы, я вижу, человек дела, а не слов, — примирительно сказал первый офицер, тот, что в расстёгнутом мундире. — Это редкость в наше время. Давайте лучше выпьем за ваши успехи. И за то, чтобы в России когда-нибудь тоже наступил порядок, при котором люди могли бы жить, а не выживать.

Мы выпили. Разговор перетёк в безопасное русло — обсуждение новостей из Европы, слухов о войне, цен на хлеб. Я слушал вполуха, запоминая лица, имена, связи. Кто с кем дружит, кто кого цитирует, кто на кого смотрит с обожанием. Всё это пригодится.

Когда стемнело, я распрощался. На прощание один из офицеров сунул мне в руку сложенную вчетверо листовку.