— Заочно не получится? — спросил я.

— Как вы сказали? Заочно? — он задумался. — Если произвести точные замеры…

— По первой профессии я слесарь-инструментальщик, — сказал я.

— Гм! — он окинул меня испытующим взглядом. — Можно попробовать. Подогнать по высоте труда не составит — опорная труба регулируется. Стакан для культи сделать с амортизирующими вставками. Поставить ремни для крепления на ноге… — бормотал он, подняв взгляд к потолку. — А что? Может получиться. Вот! — он вытащил из-под прилавка несколько листков. — Произведите все необходимые замеры и впишите данные в нужные клетки. Пришлите их мне. Адрес — внизу. Готовый протез вышлю почте.

— Данке! — я забрал листки. — В будущем году в издательстве S. Fischer Verlag выйдет моя книга. Аванс я уже получил. Со второй выплаты попрошу заплатить вам за работу. Выпишите счет.

— Не нужно, — сказал он. — Еще марка, и вы мне ничего не должны. Мне будет приятно помочь русской медсестре. Мы были по разные стороны фронта, но все же коллеги. И я не забыл русских женщин, носивших нам еду. Не могу отблагодарить всех, но пусть хоть одной станет легче. Я стар, герр Девойно, а с возрастом становишься сентиментальным. Вам это трудно понять.

«Отчего же!» — подумал я, но возражать не стал. Отсчитал немцу две марки и на прощание пожал руку. По-моему, он это оценил.

Последующие дни пролетели быстро. Фронтовики провели дискуссию с немецкими писателями — откровенно и жестко. Когда один из немцев вспомнил бомбардировку Дрездена, микрофон взял Григорий Яковлевич.

— Я помню это событие, — сказал, нахмурившись. — О нем сообщило Совинформбюро. В ту пору моя часть воевала в Германии. Знаете, какой была наша реакция? — он помолчал. — Мы радовались. Потому что за нашими спинами лежали сожженные и разрушенные советские города. Могилы миллионов замученных немцами мирных жителей. Женщин, детей, стариков. Так что — да, радовались[2].

Зал на мгновение притих, а затем взорвался аплодисментами…

К микроавтобусу, отвозившему нас в аэропорт, я вынес чемодан с примотанными к нему костылями.

— Это еще что? — удивился Юрий Васильевич. — Для кого?

Я сказал.

— Видишь, Гриша, — сказал фронтовик, — какую молодежь мы вырастили? А ты говорил: «клоуны». Он свои марки не на шмотье для девок потратил, а на костыли для фронтовички. Помнишь, как они нас вытаскивали?

Григорий Яковлевич смутился и ничего не ответил. Я почувствовал себя неловко. К счастью, подошел автобус, и мы стали рассаживаться.

В Шереметьево таможенники покосились на костыли, но досматривать не стали. Панкин им что-то сказал, и они увяли. Но все эти мелкие неприятности забила реакция Дина Аркадьевны.