Но он так не появился.
Зато появился Максим Андреевич. Он вышел из операционной, стягивая маску с лица, уставший, с влажными на висках от пота волосами, в смятом халате. Увидел меня, подошёл, сел на соседний стул.
– Всё прошло хорошо, – сказал он. – Осколки собрали, винты поставили. Через полгода уберём. Реабилитация начинается с сегодняшнего дня.
Он замолчал. И снова посмотрел на меня долгим взглядом, внимательно, чуть дольше, чем требовала ситуация. Потом на Мишу, который спал на кушетке, свернувшись калачиком.
– Вы давно не спали, – сказал он. Не вопрос – утверждение.
– Я в порядке.
– Я врач. Я все вижу.
Он помолчал. Потом вдруг провёл рукой по лицу, как будто стирая этим жестом с лица усталость. И что-то такое было в этом жесте… трогательное. У меня почему-то екнуло сердце.
Я поняла, что он тоже не спал, что он тоже устал. Что он тоже, возможно, не ел весь день.
– Хотите кофе? – неожиданно спросил он.
Я растерянно посмотрела на него. Я так долго переживала за Полю, за Мишу, вообще за все это, что такой простой вопрос выбил меня из колеи.
– Хочу, – сказала я. И удивилась, как легко это прозвучало.
Максим Андреевич встал, подошёл к автомату в конце коридора. Я смотрела ему в спину – широкую, надёжную, – и думала о том, что этот человек только что три часа стоял над моей дочерью, собирая её кости. А теперь идёт за кофе для меня. Странный мир. Странные люди. Странная я. Вообще со вчерашнего дня все было странно. Как будто я смотрела кино. Очень плохое кино. С плохим сценарием, плохими актёрами и полным отсутствием логики.
Он вернулся с двумя стаканчиками. Один – с кофе, другой – с какао. Какао он протянул Мише. Миша, сонно моргая, еще до конца не проснувшись, взял, но пить не стал, и стаканчик остался в его ладони, а сам он опять, кажется, заснул.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что, – уголками губ улыбнулся Максим Андреевич.
Он сел обратно, отпил кофе. Поморщился – видимо, кофе был отвратительным. Потом сказал, глядя на дверь операционной:
– У меня тоже есть дочь, почти ровесница Полины. Вера. Ей четырнадцать лет.
Он замолчал. Я не торопила и не спрашивала, а где ее мама. Просто сидела и держала стаканчик, который согревал ладони, и ждала, когда он сам скажет.
– Она потеряла мать. – помолчав, продолжил он. – Три года назад.
Он говорил ровно, без эмоций, как будто читал чужую медицинскую карту.
– Рак. Мы боролись год за ее жизнь. Но я как врач никак не мог ей помочь. Я оперировал других. Она умирала. А я так и не смог её спасти.
Он замолчал. Сделал ещё глоток. Поморщился снова – но теперь я поняла, что дело не в кофе.