В приёмном покое пахло больницей и чьей-то безнадёгой. Я стояла у стойки регистратуры, держала Мишу за руку и пыталась заполнить бумаги, хотя буквы расплывались перед глазами, а руки тряслись. Полину уже увезли на снимок. Я не знала, что делать. Я никогда не знала, что делать в таких ситуациях. Дима всегда говорил, что я паникёрша. Может, он был прав. Может, я действительно не умела держать удар.
– Анна Сергеевна?
Больничная ночь – это не бессонница над тетрадями. Там хотя бы можно было встать и налить чай. Здесь чай закончился в полночь, а тетради остались дома. А еще это скрип колес каталок, чей-то храп и кашель за дверьми соседней палаты.
Миша спал на кушетке в коридоре, укрытый моей курткой, а я сидела рядом и рассматривала плакаты на стене. Про противоаллергенный пластырь – самый эффективный. Объявление о запрете курения. Перевела взгляд правее. Пятно от чьей-то ладони, въевшееся в краску. Я изучила эту стену так, как не изучала ни одного литературного героя.
Телефон я убрала в карман и больше не доставала. Хватит. Я поставила себе мысленный блок: если Дмитрий не звонит, значит, у него есть причина. Уважительная. Важная. Такая, о которой я узнаю позже и которая всё объяснит. Я почти убедила себя в этом. Почти.
Ближе к утру пришла медсестра и сказала, что Полину готовят к операции. Я разбудила Мишу, и мы пошли в палату. Поля лежала на кровати, бледная до синевы, но в сознании. Увидев нас, она попыталась улыбнуться. Вышло кривовато.
– Мам, – сказала она, – я не смогу кататься. Я это чувствую. Нога как будто не моя.
– Сможешь, солнышко, – я села рядом и взяла её за руку. – Слышишь? Сможешь. Не сразу, но сможешь. И даже не сомневайся, поняла?
Она отвернулась к окну. За стеклом занимался серый питерский рассвет – такой же серый, как всё вокруг. Как и вся моя жизнь в данный момент.
Миша залез на кровать с ногами и протянул Поле машинку.
– Поля, держи. Она красная, а значит самая быстрая. Она тебе поможет.
Полина взяла машинку. Стала разглядывать ее, а потом посмотрела на брата. И заплакала – тихо, беззвучно, сжав губы так плотно, чтобы не вырывался никакой звук. Она даже плакала, как боец, беззвучно, как плачут очень сильные люди. Мишка посмотрел на сестру и тоже залился слезами. Я обняла их обоих и держала, успокаивая и баюкая обоих, пока не пришла медсестра.
– Мам, – прошептала Полина, когда её повезли в операционную. – Я боюсь.
– Я здесь, милая, – сказала я и поцеловала ее. – Я буду здесь. Всё время. Буду ждать тебя здесь.
Двери закрылись, отсекая меня от дочери.
Я села на стул в коридоре, и только теперь заметила, что руки у меня трясутся. Миша притих, прижался к моему плечу и вскоре снова заснул. Я смотрела на закрытые двери операционной и считала минуты. Час. Два. Три. Где-то на третьем часу я поймала себя на том, что мысленно разговариваю с Димой. Объясняю ему, что произошло. Рассказываю, как Поля упала, как хрустнула кость, как она не плакала. Я мысленно делилась с ним всем, по привычке. Я репетировала слова, которые скажу ему, когда он появится. Я всё ещё ждала, что он появится.