Тряхнув головой, чтобы сбросить наваждение, я решительно вышел из-за дерева, перемахнул через плетень и направился к едва виднеющейся в предрассветном тумане крестьянской избе.
Прокравшись мимо хозяйственных построек: добротных, но уже нёсших на себе следы заброшенности, я выглянул во двор. В принципе, я ожидал увидеть нечто подобное, но всё равно открывшаяся картина заставила содрогнуться от омерзения к захватчикам. Жестокость должна быть обоснована. Я не отрицаю её как инструмент достижения собственных целей. Но жестокость просто ради жестокости, для чего это нужно? Для получения своего, извращённого удовольствия, ведь результатов этой жестокости, кроме того, кто это совершил, всё равно никто больше не оценит.
Когда-то этот двор был образцовым, и хозяевам не было стыдно принимать гостей, даже если в гости заглянет сам барон. Площадка перед домом и дорожки, отходящие во все стороны, были тщательно посыпался щебнем и утрамбованы, что до сих пор никаких намёков на вездесущие сорняки не наблюдалось.
Может быть, это было и к худшему, потому что растительность сумела бы скрыть произошедшее здесь когда-то зверство, которое сейчас было выставлено на всеобщее обозрение в виде груды костей. То, что некоторые фрагменты скелетов лежали отдельно от основного костяка, ясно указывало на то, что тела были расчленены, и дай Пресветлые боги, чтобы люди при этом были уже мертвы.
Отдельно лежали два маленьких черепа — детских черепа, а рядом с ними буквально порубленный на части скелет большой собаки. Видимо, преданное животное пыталось защитить хотя бы детей до последнего. Но тела лежали здесь уже давно, раз я наблюдаю лишь кости без единого фрагмента мяса. И из этого следовало, что трупы никто не убрал, не похоронил.
Да что они за скоты-то? Неужели сложно было хотя бы братский поминальный костёр сложить? Твари, какие же они твари! Кулаки сжались сами собой, и в голове промелькнула мысль, что окажись здесь неподалёку хотя бы один длинноухий выродок, он бы очень сильно позавидовал тем, кто когда-то жил в этой мёртвой деревни.
А то, что деревня полностью мертва — это было очевидно, никто не смог бы жить в вони разлагающихся тел. Этих бедолаг похоронили бы, останься здесь кто-то в живых, и сделали бы это тайно, если захватчики запретили трогать тела. То же самое можно сказать и о захватчиках, они здорово здесь повеселились и ушли, бросив останки несчастных жителей на произвол судьбы, потому что жить тут они не смогли бы, и предприняли определённые меры по наведению хоть подобия порядка.