Похоже, против меня использовали что-то очень простое, вроде угарного газа. Это объясняло моё крайне мерзкое состояние: дико болела голова, перед глазами плавали разноцветные круги и меня тошнило.
— О, наш гость пришёл в себя! — сказал кто-то по-немецки в ответ на мой сдавленный стон.
Я с огромным трудом приподнял голову и кое-как сфокусировал взгляд.
Меня привязали к чему-то, подозрительно напоминающего операционный стол: прямо в глаза светила бестеневая лампа, стены были выложены белым кафелем. В помещении находилось несколько людей в синих халатах и масках.
И, разумеется же, я был совершенно голый. Почему все тюремщики палачи первым делом норовят своих жертв раздеть? Впрочем, это как раз легко объяснить: элемент психологического давления.
Одна из фигур двинулась в мою сторону. Шла она медленно, припадая на левую ногу, по-стариковски.
— Это… невероятно, — сказал старик надтреснутым голосом, внимательно разглядывая меня цепкими серыми глазами.
— Вы узнаёте его? — уточнил другой тюремщик, — вы уверены?
— Как же я могу забыть такое? — старик пожал плечами, — да, я уверен. А второй? — спросил он после небольшой паузы. — Второго вы поймали?
— Нет. Не поймали. Но, надеемся, и одного хватит для наших целей.
— Хорошо. Это хорошо, — старик мелко закивал и отошёл от меня.
— Покажите ему, — сказал кто-то третий, стоящий за моей головой.
— Сейчас?
— Да, самое время.
— Хорошо.
Стол, на котором я лежал, вдруг загудел и начал двигаться, приподнимая меня в полулежащее положение.
Один из захватчиков толкал перед собой небольшой металлический столик, где на подушке из чёрного бархата лежал тюрвинг перемещения.
— Видите? — спросил тот, кто разговаривал со стариком, — мы тоже видим. Не плохо, правда?
Я промолчал.
— Уверен, вы меня прекрасно поняли, — продолжал он, — значит, пришло время поговорить по существу. Самое ценное ваше качество нам, конечно, могло бы быть полезно. Но мы можем и без него, благодаря этому господину, — он указал на старика, — и это не единственный видящий, который у нас есть.
Я прикрыл глаза; смотреть на мельтешение цветных кругов становилось невыносимо. Да и тошнота подкатывала с новой силой.
— Вколите ему чего-нибудь бодрящего, что ли? Что-то он совсем раскис, мы так не продвинемся.
— Нет! — сказал я по-немецки, — не надо. Поговорить мы можем и без этого.
— Что ж, — усмехнулся (это было видно по глазам) тот, кто, видимо, был тут старшим, — рад это слышать.
— Зачем всё это? — спросил я, — что вы хотите?
Старший вздохнул. Сделал пару шагов в мою сторону. Потом, взглянув мне в глаза, проговорил: