Где-то на середине затяжного подъема обоз остановился у мелкого горного ручья, зажатого в каменном желобе. Мулы жадно ткнулись мордами в воду, взбивая ноздрями пену.
Я без сил осела на колени прямо в дорожную пыль у заднего колеса, не в силах даже поднять голову. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица, перед глазами плавали багровые круги.
Тень упала на землю передо мной. Скрипнула кожа кавалерийского седла.
Сержант Берналь спешился, подошел к повозке и, не говоря ни слова, отстегнул от луки седла потертую кожаную флягу. Зачерпнул железным ковшиком мутноватую, пахнущую илом воду и протянул мне:
— Пей. Мелкими глотками. Опоишься холодной — скрутит кишки, брошу в кювете.
Я вцепилась в край ковша дрожащими пальцами. Вода была жесткой, теплой, с сильным привкусом извести, но для меня она казалась слаще меда. Я сделала три крошечных глотка, заставляя себя не глотать жадно, ополоснула пылающие губы и вылила остатки на исцарапанные колени.
— Спасибо, — выдохнула я, возвращая жестянку.
Берналь прищурился, разглядывая меня из-под нависших седых бровей: — Смотри-ка, еще и вежливая. Зря граф тебя взял, девка. Слишком слабая на вид. Ла-Эсперанса таких живьем жрет. Там даже горцы не выдерживают дольше сезона.
— Почему? — я подняла на него глаза.
Сержант сплюнул в пыль темную табачную жвачку, закинул флягу обратно на седло и коротко бросил: — Сама увидишь. Поднимайся, привала больше не будет.
Железный рельс, подвешенный у караульного сарая, взревел под частыми, тяжелыми ударами молотка.
Этот рваный, визгливый звон возвестил об окончании каторжного дня.
Надзиратель с дубинкой лениво поднялся со своей лавки в тени, сплюнул под ноги и гаркнул в сторону террас: — Бросай инструмент, падаль! К бараку, шагом марш! Кто отстанет — ночует под открытым небом без жратвы!
Я опустила кирку. Точнее, пальцы просто разжались, не в силах больше удерживать занозистое топорище. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, предплечья одеревенели, превратившись в два куска ноющего чугуна. Ладони представляли собой сплошное кровавое месиво: содранная кожа лохмотьями свисала с подушечек пальцев, в открытые раны набилась едкая известковая пыль, заставляя мясо гореть так, словно его натерли солью.
За три часа я сумела наколоть от силы две невысокие кучки известняка и выкорчевать один-единственный пень. Земля здесь держала мертвые корни с яростью замерзшего бетона.
— Чего встала? — мимо меня, волоча ноги в пыли, проковылял сухопарый раб с глубоким рубцом от плети через всю щеку. В его пустых, выгоревших глазах не было злобы — только тупая, бесконечная усталость скотины, которую гонят на убой. — Пошли, новенькая. Рамос миску пустой оставит, если опоздаешь.