— А что случилось? — спросила я, вытирая руки о край мешковины. — Почему всё погибло?
Роза испуганно скосила глаза на спящих на нарах мужчин и понизила голос до еле слышного шепота: — Проклятие, бают. Как война с южанами началась, так старый герцог на поле брани и остался. А молодой господин наш, граф Себастьян, через два года вернулся… Израненный весь, глаза ядом сожжены, полвойска в песках положил. Вернулся — а земля-то уже сохнуть начала. Сперва вода в акведуках загорчила, потом кусты сохнуть стали, а за ними и мор на скотину пал. Корона на поместье арест наложила за долги, прислали этого ирода, Гомеса… Он всё кричит, что земля виновна. Рабов до смерти загоняет, а толку? Мертвая она, девонька. Как есть мертвая. Камень один остался.
Я промолчала, но рука моя невольно сжалась в кармане рубища.
Там лежали три осколка белесой породы, которые я тайком подобрала на поле перед уходом.
«Проклятие…» — мысленно усмехнулась я. Люди во всех мирах одинаковы. Стоит столкнуться с тем, чего не можешь объяснить — немедленно придумывают богов, чертей или проклятия.
Я дождалась, пока в бараке окончательно стихнут разговоры.
Стены саманной постройки остывали медленно, но воздух за дверью стал по-горному ледяным. Рабы спали тяжелым, нездоровым сном измученных животных: кто-то хрипел, кто-то стонал и плакал во сне, скрежеща зубами. Единственный надсмотрщик у входа, привалившись к дверному косяку, громко храпел, уронив голову на грудь, а рядом на соломе валялась пустая оплетенная лозой бутыль из-под дешевого тростникового самогона.
Я вернулась в барак за полчаса до рассветного звона, проскользнув мимо храпящего на пороге надсмотрщика бесшумнее ночной совы.
Внутри стоял тот же тяжелый, кислый смрад пота и безнадеги, но сейчас он не казался мне смертельным приговором.
Я рухнула на жесткие доски нар рядом с тихо сопевшей теткой Розой, вытянула гудящие ноги и прижала ладони к животу. Тело ныло от нечеловеческой усталости, содранная кожа на пальцах пульсировала, но глубоко внутри — там, где прежде зияла ледяная пустота детдомовского одиночества, — тихо теплился крошечный, ласковый огонек.
Он не жег. Он согревал, словно глоток горячего чая с медом после долгой дороги по морозу.
Росток выжил. Тоненький, изумрудный, светящийся в темноте побег пробил вековую толщу мертвого солончака. Значит, земля была готова откликаться. Значит, эта проклятая долина не была кладбищем — она была спящей красавицей, которую просто нужно было разбудить правильным прикосновением.
Сон сморил меня мгновенно, тяжелый и без сновидений. А спустя, как мне показалось, пару секунд над ухом снова взвыл железный рельс, сотрясая саманные стены барака.