— Куда нас ведут? — негромко спросила я, стараясь не оборачиваться резко, чтобы не дернуть связку.
Светловолосая девчонка сзади вздрогнула, но ответила торопливым шепотом: — В накопитель у портовых пакгаузов. Отмоют немного… чтобы товарный вид был. А потом на помост. Сегодня же день большой ярмарки Сан-Матео, корабли из метрополии пришли… Ты совсем ничего не помнишь, Виола?
— Голова кружится, — честно соврала я. — Память отшибло после того, как в телегу бросили.
— Неудивительно, — вздохнула девушка, и по ее щеке размазалась полоса серой пыли. — Ты трое суток в жару металась, горела вся. Тот сержант в Санта-Розалии сказал, что ты до порта не доедешь, подохнешь от тифа. Но ошейник магию лихорадки придушил, вот ты и выкарабкалась… Я Мара, если забыла. Нас с отцом за недоимку по подушному налогу взяли. Отца в соляные копи погнали, а меня сюда…
Деревянный настил помоста раскалился так, что босые ступни жгло даже сквозь огрубевшую кожу. Смола в сучках старых сосновых досок вскипала на полуденном солнце прозрачными янтарными пузырями и липла к пяткам, оставляя черные смоляные следы.
Нас вытолкали на помост всей партией — двенадцать женщин, сбившихся в кучу, как овцы перед грозой.
Площадь Сан-Матео внизу бурлила, словно огромный медный котел с кипящей похлебкой. Сотни людей: портовые грузчики с голыми лоснящимися торсами, зажиточные горожане в полотняных камзолах с мокрыми кругами под мышками, мелкие фермеры в широкополых соломенных шляпах с обвисшими полями и дородные дамы под кружевными зонтиками, брезгливо прижимавшие к напудренным носам надушенные лавандой платки.
Воздух дрожал от жары, пахло жареной рыбой, прогорклым свиным салом из уличных харчевен, кислым вином и удушливой известковой пылью, которую поднимали сотни сапог и копыт.
На краю помоста за высокой деревянной конторкой стоял аукционист — круглый, как бочонок с солониной, мужчина в выцветшем бархатном жилете с медными пуговицами. Его лысый череп блестел от пота, а в пухлой волосатой руке мелькал деревянный молоток, отстукивая ритм человеческих судеб.
— Лот номер семьдесят один! — орал он визгливым, сорванным тенором, заглушая гул толпы. — Девка молодая, кость крепкая, из крестьян южного округа! К домашнему труду приучена, характер покладистый! Начальная цена — пятьдесят медных реалов! Кто даст больше?
Он грубо развернул за плечо Мару, выставляя ее на обозрение первых рядов. Светловолосая девушка мелко тряслась, слезы прочертили чистые дорожки на ее запыленных щеках, а губы беззвучно шевелились в молитве.
— Шестьдесят! — крикнул коренастый трактирщик с сальным передником, стоявший прямо под помостом. — На кухню пойдет, посуду мыть!