— Семьдесят пять! — перебил его сухопарый старик в очках с треснувшим стеклом, похожий на мелкого чиновника или цехового мастера.
Молоток стукнул трижды. Карабин на ошейнике Мары с щелчком отстегнули от общей цепи, надсмотрщик грубо толкнул ее к боковой лестнице, прямо в руки старика. Сходя вниз, она оглянулась на меня, и в ее глазах стоял такой первобытный, безнадежный ужас, что у меня свело челюсти.
Мы даже не успели попрощаться. Рабов не спрашивают.
Торг шел быстро, с механической, тошнотворной деловитостью мясного рынка. Мужчин брали охотнее: дюжих парней расхватывали десятники с сахарных плантаций и каменоломен, заглядывая им в рты, щупая бицепсы и безжалостно сбивая цену за каждый старый шрам. Женщин помоложе и пополнее забирали владельцы постоялых дворов и мелкие торговцы.
На помосте нас оставалось всего трое: дряхлая старуха с искривленным артритом позвоночником, рябая девчонка с бельмом на глазу и я.
Свежее клеймо на моем правом бедре горело тупым, пульсирующим жаром. Дегтярная мазь сползала вниз по ноге серыми липкими потеками, смешиваясь с потом и кровью из содранных о булыжники коленей. Холодное железо ошейника натерло ключицу до ссадин, но я упрямо держала спину прямо.
Детдом приучил меня: как только ты ссутулишься и опустишь взгляд — тебя сожрут. Тебя перестанут воспринимать как угрозу или личность и начнут топтать ногами просто потому, что это легко.
— Лот номер семьдесят четыре! — аукционист вытер лоб клетчатым платком и махнул мне рукой. — Девка беглая, найдена в предгорьях! Молодая, зубы целые! Для легкой работы в доме или в огороде! Начальная цена — сорок медяков!
Надсмотрщик сзади с силой пихнул меня в поясницу черенком плети, заставляя сделать три шага к самому краю дощатого настила.
Толпа внизу зашумела, разглядывая меня с ленивым любопытством.
— Да какая там работа, мастер Лопес! — крикнул из толпы долговязый фермер с обветренным до черноты лицом, сплевывая на мостовую шелуху от жареных семечек. — Ты на нее погляди! Кожа да кости, ребра сквозь дерюгу светятся! Ветер дунет — переломится пополам!
— Зубы покажи! — крикнул другой, заросший рыжей щетиной мужик в холщовой рубахе. Он подошел к краю помоста и бесцеремонно протянул ко мне грязную, мозолистую руку, пытаясь ухватить за подбородок и раздвинуть пальцами губы, как дохлой лошади.
Я среагировала раньше, чем успела подумать.
Резко мотнула головой, уходя из-под его захвата, и посмотрела на него в упор. Холодно, не моргая, так, как смотрела на проверяющих из опеки в интернате или на пьяных прорабов на стройке. Взглядом человека, которому абсолютно нечего терять, кроме собственной злости.