Я методично двигалась вдоль аллеи, собирая сухие сучья. Ломала хрупкие ветки кипариса, скручивала их пеньковой веревкой в тугие связки, аккуратно складывая в корзину. Пальцы саднило, но смолистый, горьковатый аромат сухой хвои приятно кружил голову, заглушая вонь барака.
Я уже заканчивала вторую вязанку, когда сухой треск цикад внезапно оборвался.
Словно кто-то накрыл парк невидимым стеклянным колпаком. Наступила мертвая, неестественная тишина, нарушаемая лишь шорохом горячего ветра в верхушках сухих сосен.
А затем из глубины заросшего лабиринта раздался звук.
Это не было рычанием дикого зверя или криком ночной птицы. Это был прерывистый, тонкий, полный первобытного отчаяния детский всхлип.
За ним последовал глухой удар и яростный, звонкий треск сухого дерева, словно кто-то изо всех сил ломал сучья голыми руками.
Я замерла, сжимая в руке сухую кипарисовую ветку.
«Не суйся в лабиринт, — всплыл в памяти испуганный шепот тетки Розы. — Там дьявольское семя…».
Я выругалась про себя, бросила ветку на землю и зашагала на звук. Разум шептал, что рабыне на чужой земле лучше заткнуть уши и бежать обратно к баракам, но детдомовское нутро, помнившее, каково это — выть в подушку от страха в темном изоляторе, не оставило мне выбора.
Дорожка привела меня к центральной части парка — старинному лабиринту из вечнозеленого тиса и шиповника. Кустарник здесь разросся до чудовищных размеров: трехметровые стены, сплетенные из узловатых, черных стволов, закрывали небо.
В самом центре лабиринта находилась круглая мраморная ротонда. И то, что я там увидела, заставило меня похолодеть.
Ротонда была не просто разрушена — она была взята в плен.
Вокруг восьми тонких мраморных колонн вздымалась живая, пульсирующая клетка из черного дикого терновника. Это растение не имело ничего общего с земными кустарниками: угольно-черные, толщиной в мужскую ногу стебли извивались, словно гигантские оцепеневшие змеи, а из них топорщились чудовищные, трехгранные шипы длиной в ладонь, лоснящиеся маслянистым, ядовитым блеском.
Маленькое тело Лианы сотрясалось в моих объятиях, словно тонкое деревце на шквальном ветру.
Она не просто плакала — она выплескивала наружу тот липкий, многомесячный ужас, который копился в ней с самой ночи гибели родителей. Ее пальчики судорожно сжимали грубую ткань моего рубища на лопатках, цепляясь за меня так отчаянно, будто отпусти она хоть на миг — и земля под ногами снова разверзнется черной бездной.
— Тише, милая… Всё позади, — шептала я, покачиваясь из стороны в сторону и гладя ее по спутанным черным кудрям. — Больше никто не кричит. Никаких чудовищ. Ты в безопасности.