— Подъем, падаль! — гаркнул в дверях косоглазый Рамос, грохая сапогом о косяк. — Шевели костями, день на дворе!
Утро встретило нас чашкой теплого кипятка с плавающими в нем серыми чешуйками ячменя. Я выпила пойло на ходу, жадно облизывая деревянный край плошки, пока надзиратели выстраивали партию рабов перед складом инвентаря.
Я уже приготовилась снова взять тяжелую затупленную кирку и отправиться долбить известняк на третий ярус, но Рамос, лениво скользнув взглядом по моим забинтованным грязным тряпьем ладоням, скривился и ткнул в меня ножнами сабли:
— Эй, новенькая. Ты. Брось железо.
Я замерла, настороженно глядя на него. — Возьмешь две плетеные корзины и моток пеньки у сарая, — сплюнул он желтой табачной слюной. — Пойдешь на западный склон, в Старый парк у скал. Наломаешь сухого кипариса и мертвого дрока для господской кухни. Старая экономка жалуется, что плиту топить нечем. К полудню сдашь пять плотных вязанок. Не успеешь — плетей всыплю столько, что до ночи стонать будешь.
Стоявшие рядом невольники едва заметно шарахнулись от меня в стороны. Тетка Роза, проходившая мимо с лопатой, побелела как полотно и быстро, одними губами, зашептала: — Не ходи вглубь, девонька… Хворост по краю собирай, у каменной ограды. В лабиринт не суйся, богов ради! Там оно сидит… Дьявольское семя…
— Поговори мне еще, старая карга! — рявкнул Рамос, замахиваясь на нее кулаком, и Роза торопливо засеменила к своей шеренге.
Я молча взяла веревку, закинула за спину глубокую плетеную корзину из ивовых прутьев и зашагала прочь от бараков, поднимаясь по каменистой тропе на запад.
Старый парк начинался сразу за полуразрушенной гранитной аркадой, отделявшей хозяйственные постройки фазенды от господской территории.
Когда-то это был великолепный, продуманный до мелочей пейзажный парк в средиземноморском стиле. Даже сквозь тридцать лет запустения мой профессиональный взгляд ландшафтника безошибочно считывал руку мастера: ступенчатые каскады террас, удерживаемые стенами из вулканического туфа, ровные аллеи пирамидальных кипарисов, призванные рассекать горные ветра, полукруглые ниши для мраморных статуй и заросшие каналы фонтанов, когда-то питавшие декоративные пруды.
Но сейчас парк умирал.
Вековые кипарисы стояли серыми, высохшими обелисками, роняя бурую мертвую хвою на потрескавшиеся мраморные плиты дорожек. Самшитовые бордюры выродились в уродливые, корявые кусты, переплетенные диким горным вьюнком, а в чашах фонтанов вместо хрустальной воды шуршали сухие палые листья и ползали ящерицы. Воздух звенел от стрекота цикад — монотонного, сухого, похожего на звук работающей пилорамы. Солнце перевалило за полдень, и жара снова начинала давить на виски раскаленным прессом.