Я побрела следом за ним вверх по каменистой тропе, стараясь не наступать на пятки — каждый шаг отзывался вспышкой боли в обожженном бедре.
Барак невольников оказался длинной, вросшей в склон саманной постройкой без окон, сложенной из грубых серых блоков необожженной глины, замешанной с соломой. Двускатная крыша из ржавого волнистого цинка еще пылала жаром, накопленным за день, и от нее исходил сухой, удушливый металлический запах. Внутри царил полумрак, разбавляемый лишь косыми закатными лучами, пробивавшимися сквозь щели в дощатой двери.
Воздух внутри был настолько густым, что его можно было резать ножом. Пахло кислым потом десятков немытых тел, застарелой мочой, гнилым сеном и дегтем.
Вдоль стен в два яруса тянулись широкие деревянные нары, сколоченные из неотесанного горбыля. Ни тюфяков, ни одеял — лишь тонкий слой серой, истертой в труху соломы, кишевшей блохами.
У входа стоял дощатый стол, за которым восседал Рамос — помощник Гомеса, косоглазый мужик с кривой саблей на боку. Перед ним дымился закопченный чугунный чан.
— Норма — пять куч, — скрипучим голосом объявил Рамос, когда подошла моя очередь. Он заглянул в замызганный клочок пергамента. — Сдала две. Половина черпака. И скажи спасибо, что Гомес уехал на ночь в город, а то бы шкуру сняли.
Он зачерпнул из чана щербатым деревянным ковшом и плеснул в глиняную плошку мутную, серую жижу.
Я взяла плошку дрожащими руками и отошла в дальний угол барака, где было чуть меньше людей. Жижа оказалась теплой водой, заваренной горстью прелых ржаных отрубей и щепоткой кормовой соли. На дне плавали несколько неразварившихся твердых зерен вики. Вкус был отвратительным, но желудок, сжавшийся в кулак от голода, отозвался жадным, болезненным спазмом. Я выпила это пойло залпом, стараясь не дышать носом, и подобрала языком со дна каждую крупинку.
— Держи, девонька. Ноги-то омой, а то загниют до утра.
Рядом со мной на нижних нарах сидела женщина. Старая, высохшая, как прошлогодний стручок фасоли, с лицом, изрезанным сотнями глубоких морщин, и совершенно белыми, спутавшимися волосами. На ее шее тускло поблескивал такой же железный ошейник, как у меня, но металл на нем был почти черным от времени и глубоких царапин.
Она протянула мне половину расколотой глиняной тыквы-горлянки, наполненной мутноватой, но прохладной водой.
— Спасибо, — тихо сказала я, опускаясь на колени прямо на земляной пол.
— Меня теткой Розой зовут, — старуха тяжело вздохнула, глядя, как я осторожно смываю запекшуюся кровь и белый налет с разбитых пальцев. Вода мгновенно окрасилась в розовый цвет, раны засаднило с новой силой. — Давно уж я на этой фазенде. Тридцать лет почитай… При старом герцоге еще здесь коноплю да лен сеяли, а потом лунный хлопок развели. Вот времечко-то было… Вся долина по осени серебром сияла, словно снег с неба пал. Сам государь за нашими полотнами караваны присылал.