Мужик отдернул руку, словно напоролся пальцами на гадюку, и грязно выругался: — Ишь ты, волчица драная! Глазищами сверкает! Такую ночью к горлу подпустишь — по горлу и полоснет!
— Тридцать медяков! — неуверенно выкрикнул аукционист, постукивая молотком по ладони. — Господа, тридцать медяков за здоровые руки! Откормить пару недель — отличная судомойка выйдет!
Тишина. Толпа переговаривалась, кто-то откровенно смеялся, кто-то отворачивался к лоткам с холодным квасом и лимонадом.
— Двадцать пять медяков!
Никто даже руки не поднял. Я видела по их лицам: они видели перед собой живой труп. Истощенное девичье тело, разбитые колени, лихорадочный блеск в темных глазах. Покупать такую — только тратить деньги на похороны через три дня.
— Двадцать? — в голосе аукциониста прорезалось неприкрытое раздражение. Он бросил злой взгляд на надсмотрщика: — Говорил же вам, Браво, не брать задохликов с тракта! Только место в клетке занимают! Если никто не возьмет — спустим в муниципальный лепрозорий за пять монет на опыты лекарям!
Внутри у меня всё сжалось в тугой, ледяной узел.
Лепрозорий. Опыты. Я вцепилась пальцами в складки рваной мешковины на бедрах. Неужели всё? Вырваться из бури на Земле, умереть под ударом шаровой молнии, очнуться в чужом молодом теле — только для того, чтобы сгнить заживо в яме для прокаженных в средневековом порту?
Граф разжал пальцы так же внезапно, как и перехватил мое лицо.
Кожа перчатки с легким шорохом соскользнула с моей челюсти, оставив на щеке ощущение сухого, колючего холода. Он не добавил больше ни слова. Развернулся на каблуках с четкостью кавалерийского офицера, трость с серебряным волком глухо стукнула о доски настила, и высокая фигура в черном плаще плавно сошла с помоста, словно скользнула в воздухе.
Толпа внизу снова шарахнулась в стороны, освобождая дорогу к карете. Лакей распахнул дверцу, Себастьян де Варгас скрылся в полумраке дубового нутра, ступенька с лязгом сложилась, и глухие черные створки захлопнулись.
Я осталась стоять на краю помоста, тяжело и хрипло переводя дух.
По подбородку медленно сползала капля пота, смывая засохшую кровь от разбитой губы. Казалось, след от его пальцев всё еще жжет кость, проникая холодом под самую надкостницу.
— Шевелись, порченая, — над ухом раздался хриплый, прокуренный бас.
Один из серых всадников эскорта графа уже поднялся на помост. Это был коренастый, жилистый мужчина лет сорока с обветренным, изрезанным оспой лицом и коротким шрамом над левой бровью. В отличие от портовых надсмотрщиков, он не орал и не размахивал хлыстом. На его поясе висели тяжелые ножны с кавалерийским палашом и связка коротких кожаных ремней. Он ловко щелкнул железным карабином, пристегнув к кольцу на моем ошейнике полутораметровый кусок просмоленного каната, и несильно, но властно дернул на себя: