Стук дерева о камень разбудил меня за час до рассвета.
Это был не привычный звон караульного рельса, от которого рабы испуганно подпрыгивали на нарах. Звук был размеренным, глухим, с отчетливым прищелкиванием металлического наконечника: шаг — стук, шаг — стук.
Дверь саманного барака тихо скрипнула, впуская струю колючего предрассветного холода.
В проеме стоял высокий сутулый старик с керосиновым фонарем в левой руке. В неровном желтом пламени блеснул начищенный медный значок на его серый ливрее, а вместо левой ноги из-под форменных суконных брюк выглядывал полированный деревянный протез с железным ободом. В правой руке он держал тяжелую ясеневую трость.
Надсмотрщик Рамос, спавший на столе, мгновенно свалился на пол, путаясь в сабле и подобострастно роняя челюсть: — Господин Мартин!.. Какими судьбами в такую рань? Случилось чего у его сиятельства?
Старик даже не удостоил его взглядом. Мутные, выцветшие глаза старого солдата медленно скользнули по нарам, выхватывая из темноты испуганные, грязные лица невольников.
— Девка по имени Виола, — голос дворецкого был скрипучим, как несмазанная телега, но в нем звенела привычка командовать ротами. — На выход. С вещами.
В бараке повисла гробовая, леденящая тишина.
Тетка Роза рядом со мной судорожно втянула воздух и вцепилась мне в руку ледяными, скрюченными пальцами, беззвучно шепча молитву пречистой деве. Рабы отшатнулись от моих нар, словно я внезапно покрылась проказой. В их понимании приход личного дворецкого графа за рабыней до рассвета означал только одно — пыточный подвал или веревку за вчерашнее «колдовство» на террасе.
— Вещей у нее нет, господин интендант, — угодливо засуетился Рамос, потирая руки. — Дерюга одна на теле. Связать? В кандалы заковать, чтоб не брыкалась?
— Пошел вон, пес, — не оборачиваясь, бросил старик, и его протез глухо стукнул о глиняный пол. — Вставай, девка. Живо.
Я медленно поднялась. Разжала пальцы тетки Розы, ободряюще сжала ее сухонькую ладонь и шагнула к выходу. Спина была прямой, зубы сжаты. Что бы меня там ни ждало — петля, допрос с пристрастием или новая каторга — я не собиралась доставлять этим людям удовольствие видеть мои слезы.
Мы вышли во тьму.
Небо над хребтом едва тронула бледно-сиреневая полоса рассвета. Воздух обжигал легкие ледяной свежестью, пахло мокрым камнем и росой.
Старый Мартин молча хромал впереди, освещая дорогу фонарем. Я шла следом, стараясь не отставать. Мы миновали караулку, прошли мимо оружейных сараев и поднялись по широкому каменному пандусу прямо к господскому особняку.