Однако старейшина не позволил себе ни жеста раздражения, ни слова осуждения. Только холодные глаза, и едва ощутимое духовное давление выдавали его истинное отношение.

Он обратился к ученику магистра спокойным, тихим голосом, но было в нём нечто странное, необъяснимое, от чего у большинства людей сжалось бы сердце от страха.

— Младший Авель, — произнёс он медленно, выделяя каждое слово, — я весьма признателен за твою помощь моему ученику. Но всё же, некоторые разговоры должен вести с ним лишь я, его мастер, и никто иной. Ты несколько забылся… и переступил грань.

Повисла напряжённая пауза. Духовное давление стало чуть ощутимее, будто воздух вокруг них потяжелел.

Но Авель, словно не замечая этого давления и гнева старейшины, лишь слегка улыбнулся и с лёгким поклоном ответил:

— Простите, старейшина Байрон, но я так не думаю. Магистр Каина всегда учила меня, что если ты хочешь действительно наставить кого-то, то нужно быть максимально честным и открытым. Недосказанность и обман до добра не доведут. И хотя моё наставничество в отношении Оберина было кратким, этот принцип касается и его.

— Вот как… — протянул Байрон, прищурившись. — Значит, это была воля твоего мастера… Я это запомню.

Его глаза сузились, и Ранду показалось: если бы один лишь взгляд мог убивать, от Авеля не осталось бы и пепла. Но младший ученик магистра выдержал этот взгляд, ни разу не дрогнув и не опустив глаз.

Байрон отвернулся, явно не желая продолжать разговор, в котором не мог ни приструнить, ни наказать собеседника. Вместо этого он обратился к своему ученику:

— Оберин, уходим. Нам пора.

Ранду ничего не оставалось, кроме как молча последовать вслед за ним. Вместе они покинули башню, и вскоре Ранд уже сидел в мчащейся в даль лодке, ощущая, как в лицо бьёт холодный ветер, а башня стремительно уменьшается за его спиной.

Долгое время они летели молча. Байрон сидел, скрестив руки, и, казалось, был полностью погружён в собственные мысли.

И лишь спустя тридцать минут, когда секта уже скрылась за облаками, старейшина заговорил:

— Как твои меридианы? Уже зажили?

— Да, мастер. Они пришли в норму несколько быстрее ожидаемого.

— Хорошо. — кивнул в ответ Байрон. На некоторое время он вновь замолчал, а потом, тяжело вздохнув, произнёс так, словно каждое слово давалось ему с трудом:

— Я знаю, что ты хочешь меня о многом спросить. То, что сказал тебе мальчишка Авель… — это частично правда. Он многого не знает, и большей частью его слова — это всего лишь искаженный пересказ чужих слов, ибо в те времена даже его отец ещё не родился.