«Ну здравствуйте, рабочий класс», — думаю я, и смех внутри застревает где-то в горле, не долетев до рта.
Голос доносится слева, негромкий, хрипловатый, с той ленцой, с которой говорят люди, уверенные, что времени у них достаточно.
— Веером, веером идём. Не толпиться.
И я узнаю этот голос раньше, чем вижу лицо. Он въелся в память в ту ночь, вместе с запахом гари и звуком, — голос, который отдавал команды.
Матрос.
Он выходит из-за толстого ствола, неторопливо, руки на поясе, будто прогуливается по рынку, а не ведёт облаву в самом неприятном углу разлома. Лицо помятое, с тем нездоровым загаром, который бывает у людей, живущих на воздухе и не вылезающих из переделок. Шрам через бровь — свежий, недели две, не больше. Видать, последняя наша встреча ему тоже на пользу не пошла.
«Жив, значит. Жаль».
Внутри что-то поднимается — не страх, страх давно выгорел в первую неделю аномалии, — злость, чистая, ровная, без примесей.
Я прижимаюсь спиной к шершавому стволу, дышу через раз, считаю. Не вдохи зрения — людей.
Раз, два, три... Матрос выходит восьмым. Девять вокруг него, плюс сам он. Десять.
«Десять. На одного. Отлично, Дмитрий Батькович, ты всегда умел находить приключения на свою задницу».
Присматриваюсь внимательнее, прищурившись, пытаясь разглядеть то, что не видно простым взглядом — контур силы вокруг человека, лёгкое марево, которое Кузьмич называл «Аура». У большинства в цепи — ничего. Пустая оболочка, кожа да кости да выучка. Таких тренируют годами, но магии в них нет ни капли, и это первая хорошая новость за последние пять минут.
Светится только двое. Один — здоровяк справа, в цепи третий от Матроса, у него вокруг плеч еле заметная рябь, будто жар над раскалённым камнем в жаркий день. Второй — сам Матрос, и свечение у него уверенное, ровное, не яркое, но постоянное, как огонёк лампады, который не задувает сквозняком. Подмастерье, не меньше. Может, крепкий подмастерье.
Итого: двое одарённых, восемь пустых. Расклад меняется, но не настолько, чтобы радоваться.
«Десять на одного в лоб — это даже не бой, это самоубийство с особым цинизмом.
Хугин на ветке выше замирает неподвижно, ни перьинка не шелохнётся, только глаз блестит в прорехе листвы — смотрит, оценивает, молчит. От Кузьмича из-за дерева — ни звука, ни шороха, будто домовой растворился в коре. Уговор есть уговор: смотрят, не лезут.
Цепь останавливается в полусотне шагов, рассыпается редким полукругом, прикрывая возможные пути отхода. Грамотно. Кто-то в этой бригаде не первый год хлеб ест не задаром.
— Где-то здесь он должен быть, — говорит Матрос вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь. - Дальше уйти не мог.