Теперь у мести есть не только причина — есть лицо, адрес, особняк в Алтайском крае и человек, который пьёт в кабинете по вечерам, потому что боится темноты в собственном доме. Это другое, чем просто знать, что род уничтожен за заказ. Это значит — знать, куда идти.
Кузьмич помогает мне подняться, Хугин взлетает на плечо, цепляясь когтями без усилия, и мы трогаемся обратно тем же путём, которым шли сюда — только налегке.
До дома — меньше получаса хода.
Ворон сидит на плече у Гуннара, вцепившись когтями в сукно рубахи, и чувствуя, как под ним ходуном ходят лопатки при каждом шаге. Кузьмич семенит рядом, то забегая вперёд, то отставая, и всё тянется пальцами к обожжённому предплечью.
— Погодь, — бормочет Кузьмич в третий раз, трогая кожу у локтя, белую с синим отливом, будто её вымачивали в проруби. — Дома мазью обложу, с барсучьим жиром да полынью. К утру краснота сойдёт, а то и к вечеру.
— К вечеру было бы славно, — отвечает Гуннар, и голос у него сухой, как трава по осени. — А то неудобно будет кристаллы считать одной рукой.
Шутка выходит плоской, без обычного яда, и я это слышу. Так говорит человек, у которого на слова уходит столько же сил, сколько на шаг — то есть последние.
Он идёт механически. он видел такое у людей после долгой битвы — тело продолжает нести себя само, без спроса у головы, по какой-то инерции, что сильнее усталости. Шаг, шаг, ветка под ногой, снова шаг. Глаза полуприкрыты, дыхание ровное, но слишком ровное, как у того, кто считает его специально, чтобы не сбиться и не упасть.
Лес вокруг — обычный для этой части аномалии, кривые сосны, мох на камнях, тишина перед вечером. И вот эта тишина ворону не нравится.
Нет дичи. Ни единого шороха, ни писка полёвки в траве, ни хлопка крыльев какой-нибудь из местных искажённых пичуг, которых здесь, видит Творец, хватает с избытком. Даже гнус — и тот не вьётся, хотя час самый его, сырой и безветренный.
— Кузьмич, — говорит он тихо, не каркая, стараясь, чтобы звук не разнёсся дальше трёх шагов.
Домовой вскидывает голову, и по его лицу видно — он тоже почувствовал. Морщины у носа собираются резче, ноздри раздуваются, принюхиваясь к воздуху, который для меня пахнет только хвоей и мокрым камнем.
— Тихо, — произносит он одними губами. — Больно тихо.
Гуннар не останавливается. Он всё ещё идёт этим своим механическим шагом, глядя перед собой пустым взглядом человека, у которого на бдительность не осталось запаса, и это пугает меня больше, чем сама тишина.
Я вскидываюсь на его плече, бью крылом по уху, чтобы разбудить хоть немного внимания.