Еремей лежит чуть дальше, запорошённый инеем, который уже тает грязными лужицами. Рожков и Сыч — там, где упали. Пять тёплых пятен, которые насчитало моё чутьё в начале, теперь — четыре холодных и одно убегающее вдаль, через лес, подальше от меня, от барона, от всего этого проклятого разрыва.
Хугин подскакивает ближе, топчется рядом, открывает клюв, закрывает снова. Впервые за всё время, что я его знаю, ему будто нечего сказать — ни язвить, ни наставлять, ни скрывать очередную недомолвку. Он просто садится рядом, вплотную, крылом касаясь моего плеча, и молчит вместе со мной, пока в голове тихо звенит один и тот же вопрос: сколько ещё таких подарочков спрятано во мне, и какую цену за них выставят, когда придёт срок платить по-настоящему.
Кузьмич пальцем размазывает по рёбрам что-то жёлто-бурое, воняющее мёдом и хвоёй, и при каждом движении бормочет себе под нос — не мне, скорее печи или стенам.
— Рана ещё розовая, а он уже сапоги ищет.
Ожог на плече стянулся в блестящую полосу, уже не дёргает болью при каждом вдохе, только тянет, если поднять руку выше уровня уха. Бедро замотано свежей тряпицей, пахнущей той же мазью — что-то среднее между дёгтем и лесной аптекой, которую не найти ни в одной деревне, которую помнит Дмитрий.
— Заживёт, — говорю я, разминая плечо. — На мне как на собаке.
— На собаке он, — Кузьмич щурится, оглядывая меня с головы до ног тем взглядом, каким смотрят на плохо увязанный груз перед дальней дорогой. — Собака хоть к хозяину возвращается ночевать. А ты куда намылился?
— На большую землю. Пора.
Он молчит, протирая руки тряпкой, хотя они и так чище моих. За окном — серый утренний свет аномалии, тот же, что был вчера, позавчера, три недели назад: постоянный, ровный, без восхода и заката, будто кто-то забыл выключить лампу над всем этим миром.
— Я тут останусь, — говорит он наконец, и в голосе появляется что-то, чего раньше не было — не просьба, не приказ, факт. — Дом, лес — моё. За порог я с тобой не пойду, и не зови даже. Не того поля ягода я для вашей большой земли.
— Я и не звал, — отвечаю честно. — Мне там компания из говорящего веника без надобности. Хватит ворона, который и так всё комментирует.
Хугин, сидящий на притолоке, издаёт звук, похожий на оскорблённое карканье, но ничего не говорит — видимо, бережёт реплику для более удобного момента.
— Значит так, — я сажусь прямее, насколько позволяют рёбра, и смотрю Кузьмичу в глаза. — Я иду туда, постараюсь отжать у барона все, что можно.
Кузьмич долго смотрит на меня, потом кривит рот в чём-то, что у него, видимо, сходит за улыбку — выходит жутковато, как у человека, который давно не улыбался и подзабыл технику.