— Шесть человек, мать твою, шесть! — слышу я его почти разборчиво. — Это не твари жрут, это нас выдёргивают по одному! Кто там, покажись!
Нить света дёргается в мою сторону — не нашла пока точно, но тянется, как собака, взявшая след. Я перехватываю оба топора поудобнее, чувствую, как плечи наливаются той самой тяжестью, что прежде накатывала только перед настоящим боем, не охотой.
Игра в прятки только что закончилась.
Нить дёргается ещё раз, короткий рывок, будто кто-то потянул леску с рыбой на крючке, и замирает. Прямо на меня. Не рядом, не мимо — точно в ту точку, где я сижу на корточках за выворотнем, прижав оба топора к бёдрам, чтобы металл не блеснул сквозь листву.
Нашли.
— Кто там, покажись! — рёв Матроса рвётся на середине, тонкий, как лопнувшая струна, и в этом надломе слышно то, что он сам, наверное, ненавидит в себе больше всего: не злость — страх. Человек привык считать людей, которых ведёт, расходным материалом, а расходный материал кончился быстрее, чем он рассчитывал.
Смысла прятаться больше нет.
Я смотрю сквозь стволы туда, здоровяк — тот самый, с аурой жара, которую я срисовал ещё час назад по волнам горячего воздуха над его плечами, — стаскивает с пояса что-то, похожее на тяжёлую булаву, и ауру эту больше не прячет вовсе. Раньше было тление углей. Теперь — открытый огонь, и воздух вокруг него плывёт, как над раскалённой сковородой.
Значит, маскарад закончен для обоих одарённых разом. Удобно иногда быть в меньшинстве — хотя бы не надо гадать, кто из толпы опасен, а кто просто мясо с дубиной.
Я задерживаю дыхание на счёт четыре, выпускаю на двенадцать — привычка, вбитая Кузьмичом в последние недели настолько, что тело само тянется к ней в момент, когда разум готов сорваться в панику. Считаю, кто против кого.
Матрос — подмастерье, уверенный, битый, видел больше боёв, чем я прожил дней в этом теле. Здоровяк с жаром — тоже не пустой, судя по тому, как уверенно он держит оружие при включённой ауре, не новичок, скорее всего такой же уровень или на ступень ниже. Двое оставшихся — пустые, без искры, но с арбалетами и ножами, и даже пустой человек, если ему нечего терять, может всадить болт в горло так же надёжно, как магистр — молнию.
Четверо. Я — один.
Руки уже гудят тупой, нарастающей усталостью — не той острой болью, что бывает от удара, а той вязкой, которая накапливается после трёх часов беготни по кустам, рубки и тихих убийств, когда каждое движение приходится отмерять, чтобы не хрустнуть веткой. Шесть человек я снял чисто, по одному, из засады, тишиной и терпением. На это ушли силы, которые назад не вернуть простым вдохом.