* * *
Хугин срывается с ветки впереди, делает короткий крюк и садится мне на плечо так резко, что когти проходят сквозь куртку. Перья на загривке стоят колом, будто кто-то их наэлектризовал.
— Тихо КАР, — говорит он, и голос у него не тот, что давешней насмешкой про дьяка. Сухой, короткий, без интонации.
Я замираю на середине шага, топор так и остаётся на уровне бедра, незаконченный замах в сторону давно уже мёртвой ящерицы-мотылька. Прислушиваюсь. Лес вокруг такой же, как был минуту назад: скрип стволов, которые здесь растут не по тем правилам, что в обычном мире, дальнее журчание воды, которой поблизости нет. И под этим — что-то ещё. Ровный, почти неслышный шорох справа, за полосой кустарника с листьями цвета ржавчины.
Кузьмич, шедший позади в своей привычной манере — нога за ногу, руки за спиной, вид человека на воскресной прогулке, — останавливается тоже. Я вижу, как он поднимает голову, ноздри его расширяются раз, другой, третий.
— Железо, — произносит он негромко, почти себе под нос. — И пот. Человечий пот, не звериный.
Этого достаточно, чтобы в груди стало холоднее, чем от лесного воздуха. За три недели я привык к здешним звукам: твари ломятся напролом, либо крадутся так, что слышишь их только за миг до прыжка, когти по коре, дыхание через ноздри, иногда рык. Человек идёт иначе. Человек идёт, стараясь не идти — и именно эта старательность выдаёт его с головой, потому что лес, настоящий лес, никогда не бывает настолько тихим сам по себе.
— Погоди, — говорю я скорее себе, чем кому-то, и опускаю топор, перехватывая рукоять поудобнее. — Может, зверь какой умный. Крупный хищник тоже умеет красться.
— Крупный хищник не топчется ровно, — отвечает Кузьмич, и в его голосе впервые за весь день звучит что-то, похожее на настоящую тревогу, а не ворчливую заботу. — Шаг через шаг. Слышишь?
Я слышу. Теперь, когда внимание направлено туда, хруст веток в кустах складывается в рисунок — не хаотичный, не звериный, а размеренный, будто кто-то отсчитывает расстояние между собой и соседом. Раз, два, пауза. Раз, два, пауза. Так ходят люди, которые боятся спугнуть, но и растягиваться цепью не хотят — держат дистанцию, строй.
Внутри что-то холодеет быстрее, чем успевает добежать мысль. «Облава. Нас обкладывают, как медведя в берлоге».
— Кузьмич, — говорю я тихо, не оборачиваясь, — у тебя нюх точный?
— На своём веку, — отвечает Кузьмич, — я отличал запах солдатского сапога от запаха медвежьей лапы задолго до того, как твой прапрадед надел корону. Там люди. Не меньше пяти, судя по тому, как земля ложится.